Читать книгу Индекс пресыщения. Православные рассказы - - Страница 3

«История о человеке, привыкшем маскировать неприглядную реальность изысканными ароматами, который через преодоление брезгливости и служение отверженным открывает для себя, что истинное благоухание духа невозможно синтезировать в лаборатории.»

Куприян жил в мире, где воздух стоил денег. В прямом смысле. Он был ольфакторным дизайнером – архитектором запахов для пространств, где бедность и старость были законодательно запрещены негласным кодексом успеха. Торговые центры, холлы пятизвездочных отелей, закрытые клубы – везде, где появлялся Куприян со своим кейсом пробников, исчезал запах реальности. На смену ему приходили «Белый чай с бергамотом», «Кожа и сандал» или «Морозный инжир».

Его нос был совершенным инструментом, откалиброванным на улавливание малейшего диссонанса. Куприян ненавидел метро, дешевые столовые и запах мокрой шерсти. Он жил в стерильной квартире на двадцатом этаже, где система фильтрации создавала атмосферу высокогорного луга. Люди для него делились на ноты: верхние – легкие и приятные, но быстро улетучивающиеся; и базовые – тяжелые, мускусные, от которых хотелось отмыться.

– Нам нужно что-то более… человечное, – сказал заказчик, владелец сети частных клиник. – Пациенты нервничают. Нужен запах доверия. Сможете синтезировать доверие, Куприян?

Куприян усмехнулся. Он мог синтезировать даже запах счастья, если бюджет позволял. Но «доверие» не выходило. Все формулы отдавали то ванильной фальшью, то стерильным бинтом.

В поисках «органической теплоты» он решил прогуляться по старому району города, подальше от делового центра. Был ноябрь, промозглый и серый. Ветер нес запах прелой листвы и выхлопных газов. Куприян морщился, пряча нос в кашемировый шарф. Он свернул в арку, пытаясь срезать путь к парковке, и наткнулся на них.

У глухой стены кирпичного гаража стояла очередь. Люди в раздутых пуховиках, в шапках, натянутых на брови, переминались с ноги на ногу. Пахло так, что у Куприяна перехватило дыхание: немытым телом, дешевым табаком, перегаром, гноящимися ранами и бедой. Этот букет ударил в его чувствительные рецепторы, как кувалда. Он хотел развернуться и бежать, но путь преградил микроавтобус с надписью «Ангар милосердия».

Из машины выгружали баки с супом. Энергичная женщина в ярком жилете командовала процессом.

– Марта, там бинтов не хватит! – крикнул кто-то из глубины фургона.

– Порвем простыни! – отозвалась она и, заметив застывшего Куприяна, вдруг рявкнула: – Мужчина! Не стойте столбом. Помогите бак донести, спины у всех сорваны.

Куприян хотел сказать, что он здесь случайно, что его руки застрахованы, что его пальто стоит как этот микробус. Но властный тон Марты и десятки глаз, устремленных на него, сработали гипнотически. Он шагнул вперед, подхватил липкую ручку тяжелого термоса и потащил.

Запах стал невыносимым. Это была сама эссенция страдания, которую он всю жизнь пытался заглушить своими «Морозными инжирами».

– Ставь сюда, – скомандовала Марта. – Ты новенький? Откуда узнал про точку?

– Я… я просто мимо шел, – пробормотал Куприян, доставая платок, чтобы вытереть руки. Платок пах лавандой. Здесь это казалось кощунством.

– Мимо, значит. Ну, раз пришел, не уходи. На раздаче людей нет. Бери половник.

Он остался. Не из жалости, а из какого-то странного ступора, смешанного с профессиональным любопытством исследователя, попавшего в эпицентр катастрофы. Он разливал горячую кашу, стараясь не смотреть на руки, которые тянулись за тарелками – черные, распухшие, с обломанными ногтями.

К концу часа к нему подошел старик. У него была густая, спутанная борода и ясные, пугающе детские глаза. От него пахло особенно тяжело – застарелой болезнью.

– Благодарствую, добрый человек, – сказал старик, принимая тарелку. – Меня Агап зовут. А тебя как величать?

– Куприян.

– Куприян… Киприан, значит. Волхв бывший. Сильное имя. Ты нос-то не вороти, Куприян. Запах – он ведь не снаружи, он изнутри идет.

Куприян вздрогнул. Старик словно прочитал его мысли.

– У меня профессиональное обоняние, – сухо сказал он. – Я чувствую всё острее других.

– Острее, говоришь? – Агап улыбнулся, обнажив редкие зубы. – А ты попробуй не носом чуять, а сердцем. У сердца ноздрей нет, оно смрада не боится.

На следующей неделе Куприян вернулся. Он сказал себе, что это полевое исследование. Что ему нужно найти «антитезу» этому запаху, чтобы создать идеальный аромат чистоты.

Марта определила его в санитарный модуль – палатку с душевыми и перевязкой. Это был ад для ольфакторного дизайнера. Здесь нужно было снимать с людей одежду, которая вросла в кожу, состригать колтуны, обрабатывать трофические язвы.

– Надевай респиратор, – бросил ему волонтер-студент. – Иначе вывернет.

Куприян надел. Но запах просачивался даже через фильтры. Он стоял над Агапом, который пришел помыться. Старик с трудом стягивал с себя лохмотья. Его ноги были покрыты коркой грязи и струпьями. Куприяна мутило. Вся его эстетическая натура бунтовала. «Зачем это? – кричало всё внутри. – Это биомусор, это нельзя отмыть, это нужно утилизировать или спрятать!»

В палатку вошел священник. Невысокий, седой, в черном подряснике, на который был накинут белый медицинский халат. Это был отец Иосиф. Куприян видел его пару раз – он приезжал исповедовать и причащать тех, кто просил.

Отец Иосиф подошел к Агапу, который стыдливо пытался прикрыть язвы на ногах остатками штанов.

– Ну что, брат Агап, давай-ка мы тебя в порядок приведем, – голос священника звучал буднично и весело. Он не надел ни перчаток, ни маски. Он просто опустился на колени перед стариком и начал осторожно разматывать присохшие бинты.

Куприян замер. Он ждал, что священник поморщится. Что задержит дыхание. Но отец Иосиф дышал ровно. Он разговаривал с Агапом о погоде, о каком-то общем знакомом, и его руки были спокойны и нежны.

– Отче, – тихо спросил Куприян, когда Агапа увели в душевую кабину. – Как вы… как вы это выносите? Этот запах?

Отец Иосиф поднял на него глаза. В них не было геройства, только усталость и теплая ирония.

– А чем здесь пахнет, Куприян?

– Гниением. Распадом. Смертью.

– Да? – священник вытер руки полотенцем. – А я чувствую другое. Здесь пахнет полем битвы. Тяжелой битвы за образ Божий. Когда икону находят в грязи, она ведь тоже пахнет землей и сыростью. Но мы целуем её, не вытирая. Потому что под грязью – Лик.

Он помолчал и добавил:

– Знаешь, в древности говорили, что грех смердит. Мы все смердим, Куприян. Гордыня пахнет хуже, чем гноящаяся нога Агапа. Просто мы научились поливать гордыню дорогими духами.

Эти слова ударили Куприяна сильнее, чем зловоние в палатке. Он вспомнил свои «ароматы успеха», свои попытки замаскировать пустоту ванилью. Он всю жизнь боролся с последствиями, не видя причины.

В тот вечер он впервые снял респиратор. Он взял губку и помог Агапу отмыть спину. Теплая вода, запах дешевого хозяйственного мыла, пар. И вдруг сквозь этот пар проступило что-то еще. Запах чистого, живого человеческого тела. Младенчески беззащитный запах отмытой кожи.

Это была та самая «базовая нота», которую он не мог найти в лаборатории. Нота смирения.

Прошло три месяца. Куприян не бросил работу, но его композиции изменились. Заказчики недоумевали: из его ароматов исчезла глянцевая сладость, появилась какая-то строгая, почти суровая глубина.

В воскресенье утром он стоял в храме. Отец Иосиф совершал каждение. Дым ладана плыл над головами, смешиваясь с запахом восковых свечей, лампадного масла и… людей. Здесь было много разных людей. Бабушки в старых пальто, молодые семьи, работяги. И где-то в углу, у иконы Николая Чудотворца, стоял Агап – чистый, в аккуратной куртке, которую нашла ему Марта.

Куприян вдохнул этот воздух. Раньше он разложил бы его на формулу: C10H16 (терпены ладана) плюс альдегиды пота, плюс парафин. Теперь он чувствовал цельность.

Хор пел «Херувимскую». Куприян закрыл глаза. Он понял, что ладан в церкви нужен не для того, чтобы скрыть запах толпы, как он думал раньше. Ладан – это молитва, которая, поднимаясь вверх, преображает тяжелый воздух земных скорбей в дыхание вечности.

Он подошел к Чаше. От отца Иосифа пахло не дорогим парфюмом, а тем самым ладаном и немного – тем самым хозяйственным мылом из санитарной палатки. И хлебом. И вином.

– Причащается раб Божий Киприан, – произнес священник.

Куприян принял Святые Дары. Вкус был реальным. Самым реальным из всего, что он знал. Впервые в жизни он не анализировал послевкусие. Он просто знал, что этот момент ничем не пахнет, потому что он выше любого чувства. Это была тишина, в которой растворились все искусственные ароматы мира.

Выйдя из храма, он глубоко вдохнул морозный воздух. Пахло снегом и дымом из печных труб частного сектора. Пахло жизнью, которую не нужно исправлять, а нужно просто любить.