Читать книгу Опасная должность - - Страница 7

Марина

– Родион Викторович, возможно, наша новая сотрудница ещё не до конца освоилась и поэтому допустила эту досадную оплошность… – голос Полины Борисовны льётся мягко, почти ласково, но в нём есть сахар, который липнет к зубам.

Я сижу ближе к концу стола, ровно там, где мне и положено быть: между проектором и стеной, рядом с розетками и чужими проводами. Папка у меня на коленях, пальцы держат её крепче, чем нужно. По коже на шее проходит волна жара – не от стыда, от ярости. Она подаёт меня как новичка, который путает кнопки и проливает кофе на клавиатуру, хотя речь идёт о цифрах, которые её отдел сам же и перевернул.

В зале совещаний тихо так, что слышно, как кто-то скребёт ногтем по крышке планшета. Десяток взглядов упирается в меня: любопытство, скука, злорадство, привычка – в этой компании любят, когда кого-то ставят на место публично.

Я не открываю рот.

Я смотрю на экран, где висит таблица с показателями по рекламной кампании. Вчера вечером эти цифры выглядели иначе. Я помню их на ощупь. Я помню, как они складывались, как бегали по столбцам, когда я проверяла. Сейчас в одном из столбцов стоит значение, которое не стыкуется с базой. Неправильная строка. Неправильная сумма. И Полина строит из этого спектакль.

Она переводит взгляд на меня – и улыбка становится ещё слаще.

– Я уже дала Марине Глебовне рекомендации, как всё быстро исправить, – продолжает она. – Думаю, на первых порах…

«На первых порах». Я сжимаю зубы, чтобы не отреагировать лицом. Потому что если я выдам хоть одну эмоцию – она подхватит и сделает из неё доказательство моей «несостоятельности».

Молчу.

Родион Викторович сидит во главе стола. Плечи неподвижные, спина ровная. Он смотрит в планшет, будто всё происходящее – шум в соседней комнате. Его молчание давит не хуже голоса Полины: оно оставляет меня без опоры. Если он сейчас решит, что проще списать проблему на меня, чем разбираться, – он сделает это молча.

Полина чуть наклоняется вперёд.

– Разумеется, ответственность на мне как на руководителе блока, – произносит она, и я почти слышу, как она сама себе аплодирует. – Но хотелось бы, чтобы в будущем при подготовке материалов для совета директоров мы…

Я успеваю поймать взгляд одного из руководителей напротив: он смотрит на меня так, как смотрят на пробный шарик, который запустили в воздух, чтобы проверить, насколько крепкий потолок.

Пальцы под папкой дрожат. Не заметно. Я прижимаю их к картону сильнее, будто таким образом могу удержать всю ситуацию.

В голове вспыхивает простая мысль: скажи правду. Скажи, что не ты меняла цифры. Скажи, что это было после того, как ты отправила согласованную версию. Скажи – и будет справедливо.

Но справедливость здесь никогда не звучит одна. За ней всегда тянется хвост: «вы оправдываетесь», «вы конфликтуете с начальником отдела», «вы новичок и уже спорите». В этой комнате любой спор с Полиной – проигрыш, даже если ты права.

Я молчу.

Родион Викторович наконец поднимает глаза от планшета. Не на меня – на Полину. Взгляд у него ровный, холодный. Полина продолжает улыбаться, будто это её репетиция перед вручением премии.

– Полина Борисовна, – говорит он.

Два слова. И в зале что-то меняется: воздух становится плотнее, лица подтягиваются, кто-то перестаёт листать телефон. Даже кондиционер будто снижает шум.

Полина расправляет плечи.

– Да, Родион Викторович?

Он не отвечает сразу. Секунда тишины, и эта тишина звучит громче её речи. Потом кладёт планшет на стол и поднимает на него взгляд так, будто ставит точку в чужом предложении.

– Судя по логам правок, «оплошность» была допущена вашим заместителем вчера в 17:04. – Его голос не повышается ни на полтона. – А «новая сотрудница» в два часа ночи отправляла вам на почту исправленную версию.

У Полины на долю секунды замирает лицо. Улыбка ещё держится, но она становится похожей на трещину на стекле: вроде всё целое, но уже видно, куда ударили.

В зале кто-то тихо втягивает воздух. Я чувствую, как у меня холодеют пальцы – от неожиданности, от того, как быстро и точно он произносит время. 17:04. Два часа ночи. Он не «слышал где-то». Он знает.

Я перевожу взгляд с него на Полину и обратно. Голова отказывается принимать.

Полина быстро моргает и тут же собирается.

– Родион Викторович, возможно, произошла путаница в версии файла… – она пытается сохранить мягкость, но голос становится суше. – Мы же работали параллельно, и Марина Глебовна…

Он прерывает её одним коротким движением руки – не грубо, просто останавливает поток.

– Параллельно не значит хаотично, – говорит он. – Вам отправили исправления. Вы их не внесли. На этом вопрос закрыт.

Полина открывает рот, чтобы возразить, но не произносит ни звука. Улыбка на её лице держится ещё секунду, а потом исчезает, будто её вытерли.

Я не двигаюсь. Я сижу с папкой на коленях и ощущаю, как под кожей бьётся кровь. В ушах шумит. Я должна бы почувствовать облегчение – и оно приходит, но не мягко, а ударом: как если бы кто-то резко снял с плеч рюкзак, к которому ты уже привыкла.

Сразу становится опасно: если мне стало легче, значит, мне не всё равно. Значит, я позволила этому человеку повлиять на меня сильнее, чем надо.