Читать книгу Граница - - Страница 3

Лира не спала.

Пять часов до полуночи она провела в офисе – за компьютером, уставившись в экран, не видя того, что на нём было. Отчёты, графики, таблицы – всё сливалось в бессмысленную мешанину пикселей. Буквы прыгали, строчки расплывались.

Томаш.

Имя не отпускало. Пульсировало где-то за глазами, в том месте, где начиналась головная боль – тупая, ноющая, привычная. Профессиональная деформация. Цена нырков. Обычно она справлялась – таблетка, кофе, глубокое дыхание. Сегодня – не работало.

Томаш Вэн.

Она набирала это имя снова и снова. В поисковиках, в базах данных МАГ, в архивах Архивариусов. Искала – и не находила. Как будто человек с таким именем никогда не существовал. Или – существовал, но был вычеркнут из всех реестров.

Стёрт.

Слово пришло само, и Лира поморщилась, как от физической боли.

В 23:40 она вышла из здания. Ночной воздух – холодный, влажный – ударил в лицо. Город спал, или делал вид, что спит: редкие машины на улицах, одинокие силуэты в окнах, тусклый свет фонарей.

Архив анахронизмов находился под землёй, в бывшем бомбоубежище времён холодной войны. Три уровня вниз, каждый холоднее предыдущего. Лира знала дорогу – бывала там десятки раз по работе. Знала коды доступа, знала охранников, знала, где камеры и где – мёртвые зоны.

Но идти туда в полночь, по приглашению незнакомца…

Она остановилась на полпути. Посмотрела на часы: 23:52. Ещё можно было повернуть назад. Поехать домой. Лечь спать. Утром – убедить себя, что звонок был розыгрышем, что никакого Томаша не существует, что всё в порядке.

Можно было.

Она не стала.

День начался с тишины.

Лира проснулась в своей квартире – когда успела вернуться? когда заснула? – и несколько минут лежала, глядя в потолок. Серый свет из окна, трещина в углу, знакомые очертания комнаты.

Всё как обычно. Всё – неправильно.

Встреча в Архиве… была? Или приснилась, как всё остальное?

Она села. Голова – тяжёлая, чугунная. Во рту – вкус меди и чего-то горького. На тумбочке – стакан воды, который она не помнила, как наливала.

Телефон показывал 6:23. Раньше будильника. Как всегда после таких ночей.

Лира потёрла виски. Попыталась восстановить хронологию.

Архив. Полночь. Она спустилась по лестнице – три пролёта, бетон и железо. Охранник на входе кивнул, не спрашивая – у неё был пропуск, она имела право. Внутрь. Ряды стеклянных кубов, мерцающие объекты, холод.

И потом – что?

Провал. Тот же, знакомый. Рубцовая ткань на месте памяти.

Она помнила, что кто-то был там. Помнила голос – тот же, что в телефоне. Помнила слова, но не могла сложить их в предложения.

Томаш.

Это помнила. Имя, произнесённое вслух. Имя, от которого что-то внутри сжалось и не разжималось до сих пор.

Лира встала. Добрела до ванной. Холодная вода – в лицо, на шею, на запястья. Зеркало показывало лицо, которое она узнавала с трудом: круги под глазами, бледность, заострившиеся скулы.

Ты выглядишь ужасно, – сказала она отражению.

Отражение не ответило.

На работу. Нужно на работу. Рутина – лучшее лекарство от хаоса внутри. Так говорил психолог из МАГ, и в этом, пожалуй, он был прав.

Она оделась. Выпила кофе – чёрный, обжигающий. Съела что-то – не запомнила что.

У двери – остановилась. Посмотрела на полку с фотографией.

Размытый силуэт между мамой и ею-подростком. Всё тот же. Всё так же.

Томаш, – подумала она, обращаясь к силуэту. – Это ты? Это твоё имя?

Силуэт не ответил.

Штаб-квартира встретила её привычным гулом: голоса в коридорах, гудение компьютеров, запах кофе из кафетерия. Нормальность, которая должна была успокоить – и не успокаивала.

Лира прошла в свой кабинет. Села за стол. Открыла ноутбук.

Расписание на день: 9:00 – координация. 11:00 – верификация шва в камере. 14:00 – отчётность. 16:00 – консультация с представителем МАГ.

Обычный день. Рутинный. Безопасный.

Она смотрела на расписание и не могла сосредоточиться. Буквы расплывались, слова теряли смысл.

Томаш.

Имя стучало в висках, как второе сердце.

Кто он? Кем он был для неё? Почему она его не помнит – и одновременно чувствует так, будто потеряла часть себя?

Стук в дверь вырвал её из мыслей.

– Войдите.

Марк. Старший инженер, восемь лет стажа. Он вошёл – не глядя на неё, как обычно, – и положил папку на край стола.

– Материалы по верификации. Шов в секторе семь. Медицинский случай, младенец с генетическим дефектом.

– Я помню.

– Процедура стандартная. Проверка целостности, оценка интеграции, документирование. – Он помолчал. – Ты готова?

Лира посмотрела на него – на размытое пятно его лица, на силуэт, который научилась узнавать по голосу и осанке.

– Да. Готова.

– Хорошо. Камера номер три, в одиннадцать. Я буду на мониторинге.

Он вышел.

Лира открыла папку. Документы: медицинские заключения, одобрение МАГ, технические спецификации редактирования. Всё – аккуратно, по правилам, по протоколу.

Редактирование было проведено шесть дней назад. Инженер – Карина Вельт, сертификация уровня А, безупречный послужной список. Объект – генетическая мутация в хромосоме 7, ведущая к прогрессирующей дегенерации нервной системы. Без вмешательства – смерть к пяти годам. С вмешательством – нормальная жизнь.

Прогрессирующая дегенерация нервной системы.

Лира застыла. Слова на странице – обычные, медицинские, знакомые. Но что-то в них зацепило. Отозвалось.

Она читала этот термин раньше. Много раз. В другом контексте.

В каком?

Провал. Пустота. Рубец.

Она закрыла папку. Положила ладони на стол – плашмя, чтобы унять дрожь.

Сосредоточься. Работай. Думать будешь потом.

Камера Расшивки номер три располагалась в подвальном этаже – там же, где и остальные четыре камеры комплекса. Стерильное помещение: белые стены, покрытые фарадеевой сеткой, бетонный пол, потолок с вмонтированными генераторами частот.

В центре – кресло. Старое, медицинское, с потёртой обивкой и ремнями фиксации. Рядом – стойка с нейрокороной: обруч из титан-платинового сплава со ста двадцатью восемью микроиглами, тоньше человеческого волоса.

Лира стояла у входа и смотрела на кресло. Сколько раз она садилась в него? Сотни? Тысячи? Каждый раз – страх. Каждый раз – преодоление. Каждый раз – цена, которую невозможно оценить заранее.

– Готова? – Голос Марка из динамика, установленного в углу.

– Да.

Она подошла к креслу. Села – обивка прохладная, жёсткая. Пристегнула ремни: на запястьях, на лодыжках, на груди. Не для того, чтобы удержать – для того, чтобы не упасть, когда мир расшиваться начнёт.

Нейрокорона была уже подготовлена: иглы – стерильные, гель – свежий. Лира надела её сама – привычным движением, доведённым до автоматизма. Холодный металл обхватил голову, прижался к вискам, затылку, темени.

– Начинаю калибровку, – сказал Марк. – Иглы через пятнадцать секунд.

Пятнадцать секунд. Лира закрыла глаза.

Вдох – четыре. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Иглы вошли – медленно, почти нежно. Сто двадцать восемь точек давления, сто двадцать восемь микроскопических проколов. Боли не было – только ощущение проникновения, как будто что-то чужое входило под кожу, под череп, в сам мозг.

– Калибровка завершена. Параметры в норме. Начинаю индукцию.

Гул генераторов – низкий, на пороге слышимости. Он нарастал постепенно, заполняя пространство, вибрируя в костях.

Лира ждала. Знала, что будет. Боялась – и хотела одновременно.

Потому что там, на границе, она могла увидеть то, что скрывала от себя память.

Сначала – дискомфорт.

Глаза не хотели фокусироваться. Или, точнее, фокусировались на чём-то, что обычно игнорировали: на пыли в воздухе, на микротрещинах в штукатурке, на электромагнитных полях, невидимых, но теперь – почти осязаемых.

Потом – смещение.

Мир дрогнул. Как будто кто-то взял реальность за край и потянул – слегка, почти незаметно. Но достаточно, чтобы всё изменилось.

Стены перестали быть стенами.

Лира видела их – и не видела одновременно. Белая поверхность распалась на узоры: линии, точки, связи. Информация, закодированная в материи. Материя, закодированная в информации. Бесконечная рекурсия, уходящая вглубь.

Она подняла руку – жест, который делала каждый раз, чтобы убедиться: я ещё здесь, я ещё я.

Рука была сетью. Миллиарды узлов, связанных триллионами нитей. Каждый атом – точка в пространстве данных. Каждая связь – отношение, закон, принцип. Она видела, как электроны прыгали между орбиталями, как молекулы воды просачивались через мембраны клеток, как нервные импульсы бежали от пальцев к мозгу и обратно.

Она видела себя – не снаружи, а изнутри. Как информационную структуру, временную, хрупкую, подверженную искажениям.

Расшивка, – произнесла она мысленно, и слово обрело форму: не звук, а паттерн, узор в ткани реальности.

Теперь – работа.

Лира сосредоточилась. Направила внимание – или то, что заменяло внимание в этом состоянии – на цель верификации.

Шов. Место, где реальность была разрезана и сшита заново. Место, где информация изменена – удалена, добавлена, переписана.

Она нашла его почти сразу.

На границе – той самой, которую открыл Эренфест тридцать лет назад, – шов выглядел как рубец на коже. Более плотный, чем окружающая ткань. Чуть другого оттенка – если можно говорить об оттенках в мире, где цвета не существуют.

Младенец. Точнее – информация о младенце. Узел, связанный с миллионами других узлов: родители, врачи, больница, город, страна, планета. Каждая связь – нить. Каждая нить – возможность изменения.

Генетический дефект – там, где он должен был быть – отсутствовал. На его месте – заплатка. Аккуратная, профессиональная. Карина Вельт знала своё дело.

Лира осмотрела края. Чистые, без разрывов. Интеграция – почти полная. Ещё несколько недель, и шов станет неотличим от окружающей ткани. Реальность примет изменение как своё.

Верификация завершена. Шов стабилен.

Она могла всплывать. Могла – и должна была.

Но вместо этого – задержалась.

Потому что увидела кое-что ещё.

Свой собственный узел.

Она не искала его – он сам притянул внимание. Как притягивает взгляд собственное отражение в зеркале. Как невозможно не посмотреть на себя, проходя мимо витрины.

Лира Вэн. Тридцать два года. Граничный инженер. Информационная структура средней сложности, связанная с тысячами других структур: коллеги, друзья, семья, знакомые, случайные прохожие.

Она видела свои связи – нити, уходящие во все стороны. Яркие – близкие люди. Тусклые – случайные контакты. Мерцающие – те, кто помнил её, но кого она забыла.

И одна – обрубленная.

Тёмное пятно там, где должна была быть связь. Как дыра в ткани. Как рана, которая не заживает.

Лира подошла ближе – если можно говорить о «ближе» в пространстве без расстояний.

Обрыв был резким, неровным. Не естественное угасание – насильственное разрушение. Кто-то – или что-то – вырвало эту связь с корнем, оставив только…

Только что?

Она попыталась рассмотреть. Проследить обрыв до его источника.

И почувствовала – сопротивление.

Как будто реальность не хотела, чтобы она смотрела. Как будто информация защищала сама себя, закрывая доступ.

Стирание, – поняла Лира. – Это след стирания. Кто-то был связан со мной – и был стёрт. Не умер, не ушёл – именно стёрт. И я…

Я это сделала?

Мысль пришла извне – или изнутри? В Расшивке граница между собственными мыслями и информацией вселенной размывалась.

Она попыталась вспомнить. Напрячь ту часть сознания, которая хранила память.

И нашла – рубец. Тот же, что в обычном состоянии. Только здесь он выглядел иначе: не пустота, а активное сопротивление. Как зашифрованный файл. Как запертая дверь.

Я заблокировала сама себя, – поняла она. – Стёрла не только его – но и память о нём. Защитный механизм. Чтобы не сойти с ума.

Его. Его? Почему она решила, что это «он»?

Томаш.

Имя вспыхнуло – и погасло. Как искра в темноте.

Где-то на периферии восприятия – сигнал. Голос Марка, искажённый расстоянием между мирами:

– Лира. Показатели нестабильны. Всплывай.

Она не хотела. Хотела остаться, копать глубже, найти…

Но тело – там, в кресле, в камере – не слушалось. Дрожь, которую она чувствовала даже здесь. Тошнота, поднимающаяся волной. Сердце – слишком быстро, слишком сильно.

Ещё минуту. Ещё секунду.

– Лира! Принудительное всплытие через десять секунд.

Она бросила последний взгляд на тёмное пятно – на место, где должна была быть связь.

И увидела – на самой границе видимого – след.

Не силуэт, не образ. Только ощущение. Привкус. Эхо.

Что-то знакомое. Что-то любимое. Что-то потерянное.

Томаш.

Мир дёрнулся – и начал схлопываться.

Всплытие было жёстким.

Обычно – постепенное возвращение: слои реальности накладываются друг на друга, мир собирается из фрагментов, сознание перенастраивается. Несколько минут дискомфорта, потом – нормальность.

Сегодня – удар.

Лира рванулась в кресле, натянув ремни до предела. Рвотный рефлекс – она едва успела повернуть голову, прежде чем желудок выбросил содержимое. Кровь из носа – горячая, солёная, потекла по губам, по подбородку.

Головная боль – не тупая, как обычно. Острая. Как будто кто-то воткнул раскалённую иглу за глаз и провернул.

– Лира! – Голос Марка, теперь – рядом. Руки – на её плечах, удерживают. – Лира, ты меня слышишь?

Она попыталась ответить. Вместо слов – хрип.

– Снимаю корону. Не двигайся.

Иглы выходили медленно – тридцать секунд, показавшихся вечностью. Каждый миллиметр – отдельная волна боли.

Потом – свобода. Холодный воздух на голове, там, где была корона. Марк – рядом, его силуэт, его голос:

– Что случилось? Показатели скакнули, как при глубоком нырке. Ты же была на поверхности!

Лира сглотнула. Горло – сухое, как наждак.

– Воды, – прохрипела она.

Марк подал стакан. Она пила – жадно, не чувствуя вкуса. Вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью.

– Лира. Что ты видела?

Она молчала. Что сказать? Что она нашла в себе – дыру? След стирания? Доказательство того, что она сделала что-то непоправимое?

– Ничего особенного, – сказала она наконец. Голос – чужой, хриплый. – Потеряла фокус. Ушла глубже, чем планировала.

Марк молчал. Она чувствовала его взгляд – вернее, направление его лица, – и знала: он не верит.

– Шов стабилен, – добавила она, чтобы заполнить тишину. – Можешь оформлять отчёт.

– К чёрту отчёт. Ты в порядке?

Вопрос – простой, прямой. И в нём – больше заботы, чем Лира заслуживала.

– Да. Просто… плохая ночь. Недосып.

Он не стал спорить. Помог отстегнуть ремни, подняться. Ноги – ватные, слабые. Она держалась за его руку – первый физический контакт за… она не помнила за сколько.

– Тебе нужен отдых, – сказал Марк. – Серьёзно. Я поговорю с координацией, возьму на себя твои смены до конца недели.

– Не нужно.

– Лира…

– Я справлюсь.

Она высвободила руку. Сделала шаг – неуверенный, но самостоятельный. Потом ещё один.

– Мне нужно в туалет, – сказала она. – Умыться.

Он не стал её останавливать.

В туалете – холодная вода, снова. На этот раз – не только на лицо. На руки, на шею, на волосы. Она смотрела в зеркало и видела существо, которое не узнавала: бледное, с расширенными зрачками, с засохшей кровью под носом.

Что ты сделала?, – спросило отражение.

Она не ответила.

Но знала – или начинала знать.

Остаток дня прошёл в тумане.

Лира отсиживала часы в кабинете, перебирая бумаги, которые не читала. Отвечала на письма, которые не запоминала. Говорила с коллегами, которых не слышала.

В голове – только одно.

Тёмное пятно. Обрубленная связь. След того, кого она стёрла.

Томаш.

Имя теперь имело форму. Не лицо – она всё ещё не могла вспомнить лица. Но форму: пустоту определённых очертаний, дыру в ткани её жизни.

Кем он был? Другом? Любовником?

Братом, – подсказало что-то внутри, и слово отозвалось болью.

Братом. Она убила своего брата.

Нет. Не убила. Стёрла. Разница.

Разница? Какая разница, если результат тот же? Его нет. Его никогда не было – с точки зрения границы, с точки зрения реальности. Но она-то знает. Чувствует. Несёт в себе пустоту, которая когда-то была им.

В четыре часа она отказалась от консультации с представителем МАГ – сослалась на недомогание, на последствия сложной верификации. Ей поверили. Или сделали вид, что поверили.

В пять – вышла из офиса. Раньше обычного. Коллеги провожали её взглядами – или ей казалось?

На улице – вечер. Серое небо, моросящий дождь. Индикатор ряби на углу – зелёный, как всегда. Стабильность. Покой. Иллюзия нормальности.

Лира стояла на крыльце и думала: куда теперь?

Домой? К пустым стенам и мерцающему медведю?

Или…

Она достала телефон. Открыла контакты. Нашла «Мама».

Воскресенье. Воскресный ужин. Традиция, которую она ненавидела – и не могла пропустить.

Может быть, Мила знает что-то. Может быть, помнит – хотя бы частично.

Лира нажала вызов.

– Алло? Лира? – Голос матери – усталый, но тёплый. – Ты приедешь сегодня?

– Да, мам. Приеду.

– Хорошо. Я приготовила блины.

Блины. Мамина традиция. Лира не помнила их вкуса – стёрла когда-то, вместе с чем-то ещё.

– Буду через час, – сказала она и повесила трубку.

Дом детства стоял в пригороде – двухэтажный, с небольшим садом, с верандой, увитой чем-то, что когда-то было виноградом. Теперь – только сухие плети, чёрные на фоне серого неба.

Лира припарковалась у ворот. Сидела в машине, не выключая двигатель.

Она не была здесь… сколько? Две недели? Три? Воскресные ужины превратились в обязанность, в пункт расписания, который она выполняла механически, без радости.

Когда это началось?

Год назад, – подсказала память. – После инцидента. После того, как всё изменилось.

Она заглушила двигатель. Вышла из машины. Дождь усилился – холодные капли на лице, на руках. Лира не стала открывать зонт. Шла по дорожке к крыльцу, позволяя воде впитываться в одежду.

Дверь открылась прежде, чем она успела постучать.

– Лира! Ты вся мокрая! – Мила стояла на пороге, маленькая, седая, с глазами, в которых было что-то… потерянное. – Заходи скорее.

Лира вошла. Запах дома – знакомый, забытый. Что-то выпекалось на кухне, что-то – не блины, пахло иначе.

– Я тебе полотенце дам. И переодеться что-нибудь… – Мила суетилась, как всегда. Слишком много движений, слишком много слов – как будто тишина была врагом. – Как ты? Как работа? Ты похудела, по-моему. Ты ешь нормально?

Поток вопросов, не требующих ответов. Лира кивала, улыбалась – механически, по привычке.

– Всё хорошо, мам. Работа как работа.

– Ты уверена? Ты выглядишь… – Мила замолчала, не закончив. Отвела глаза.

– Устала немного. Сложный проект.

– Да-да, конечно. – Мила протянула полотенце. – Вытрись. Я сейчас чай поставлю.

Она ушла на кухню. Лира осталась в прихожей, вытирая волосы.

Дом не изменился за эти годы – или изменился так незаметно, что казался застывшим во времени. Те же обои в коридоре, цветочный узор, выгоревший от солнца. Те же фотографии на стене – семейные, праздничные. Лира не смотрела на них. Знала, что увидит: размытые силуэты там, где должен был быть кто-то.

Она прошла в гостиную. Большой диван, кресла, телевизор, который никто не смотрел. На камине – часы, остановившиеся… когда?

И стол.

Обеденный стол, накрытый для ужина.

Три тарелки.

Лира замерла.

Три тарелки. Три комплекта приборов. Три стакана.

Она посчитала ещё раз – машинально, как считают, когда не верят своим глазам.

Три.

Мама вернулась из кухни с чайником.

– Садись, садись. Сейчас всё принесу.

– Мам… – Лира указала на стол. – Почему три тарелки?

Мила посмотрела. Нахмурилась – как человек, который пытается вспомнить что-то очевидное.

– Три? – Она пересчитала. – Ох. Ты права. Странно. Наверное, машинально…

Она убрала одну тарелку. Один комплект приборов. Один стакан.

Но Лира заметила – на секунду, на долю секунды – выражение на её лице. Не удивление. Растерянность. Как будто Мила сама не понимала, почему накрыла на троих.

Потому что нас было трое, – подумала Лира, и мысль обожгла.

Мама, я, и…

Имя вертелось на языке – и не выходило.

– Садись, – повторила Мила. – Блины уже почти готовы.

Ужин проходил в полутишине.

Лира ела – или делала вид, что ела. Блины были пресными, безвкусными. Не потому что плохо приготовлены – потому что она не чувствовала вкуса. Давно не чувствовала. Ещё одна цена.

Мила говорила – о погоде, о соседях, о ценах в магазине. Обычные темы, обычные слова. Заполнение пустоты.

– Я навестила вчера тётю Галю, – сказала она между глотками чая. – Помнишь тётю Галю? Она болеет. Артрит, или как там это…

Лира кивала. Не помнила тётю Галю. Возможно, стёрла вместе со всем остальным.

– …и она спрашивала о тебе. Говорит, помнит тебя маленькой. Как ты на её день рождения…

Рассказ продолжался, но Лира не слушала. Смотрела на маму – на её руки, морщинистые, с выступающими венами. На её лицо – постаревшее, осунувшееся. На глаза – в которых было что-то, чего Лира не могла назвать.

Тоска. Потеря. Горе без объекта.

Она тоже чувствует, – поняла Лира. – Она не помнит, кого потеряла, но чувствует – что потеряла.

– Мам, – сказала она, перебивая рассказ о тёте Гале. – Можно спросить кое-что?

Мила замолчала. Посмотрела на неё – внимательно, настороженно.

– Конечно. Что?

Лира не знала, как сформулировать вопрос. Как спросить о том, что не должно существовать?

– Тебе… тебе снятся сны?

Странный вопрос. Мила нахмурилась.

– Сны? Ну… да, иногда. Всем снятся сны.

– Какие?

– Обычные. Разные. – Мила отвела глаза. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто… – Лира замялась. – Мне в последнее время снится странное. Хотела узнать, может, у тебя тоже.

Тишина. Долгая, натянутая.

Потом Мила заговорила – тихо, почти шёпотом:

– Мне снился странный сон. Сегодня ночью.

Лира застыла. Вилка замерла на полпути ко рту.

– Какой?

Мила смотрела в стол. Пальцы – теребили салфетку, мяли, рвали на мелкие кусочки.

– Мальчик. Молодой человек, даже. Я не видела его лица – как будто… как будто оно было размазано, понимаешь? Как на старой фотографии. Но я знала, что он мне знаком. Что он важен.

Сердце Лиры пропустило удар.

– Что он делал?

– Он… – Мила закрыла глаза, вспоминая. – Он кидал снежки. В небо. Не в меня, не в кого-то другого. Просто – в небо. И смеялся.

Снежки в небо.

Образ вспыхнул – яркий, острый. Не воспоминание – но почти. Эхо чего-то давнего, погребённого под слоями рубцовой ткани.

– Зачем? – спросила Лира, едва узнавая свой голос. – Зачем он кидал снежки в небо?

– Я не знаю. Во сне я спросила – и он ответил что-то… – Мила снова нахмурилась. – Что-то странное. Про бога. Что-то вроде… «кидаю снежок богу».

Мир качнулся.

Лира вцепилась в край стола. Костяшки побелели.

– Что ещё? Что ещё он сказал?

– Я… я не помню точно. Что-то про… «а вдруг поймает». Глупость какая-то. – Мила открыла глаза. Посмотрела на Лиру. – Доченька? Ты в порядке? Ты побледнела.

Лира не могла дышать. Не могла говорить.

Кидаю снежок богу. А вдруг он поймает.

Откуда она это знала? Почему слова – чужие, услышанные впервые – отзывались внутри, как эхо собственного голоса?

– Я… мне нужно… – Она встала. Стул отъехал, скрежетнув по полу. – Мне нужно в туалет.

Мила смотрела на неё – с тревогой, с непониманием.

– Лира? Что случилось?

– Ничего. Всё хорошо. Я сейчас.

Она вышла из комнаты. Быстро, почти бегом. По коридору – мимо фотографий с размытыми силуэтами. В ванную. Дверь – закрыть. Замок – щёлкнуть.

Холодная вода – на лицо. На руки. На шею.

Она смотрела в зеркало и видела – себя. Себя, которая знала что-то ужасное и не позволяла себе вспомнить.

Кидаю снежок богу.

Образ: зимний день. Снег. Двор. Кто-то – рядом с ней – запрокидывает голову и бросает снежок вверх.

А вдруг он поймает?

Голос – молодой, мужской. Знакомый. Любимый.

Томаш.

Имя и образ сошлись – как два осколка одного целого.

Брат. У неё был брат. Младший? Старший? Она не знала. Но был. И он кидал снежки в небо, и смеялся, и говорил глупости про бога.

И его больше нет.

Потому что она его стёрла.

Лира сползла по стене. Села на холодный кафель. Обхватила колени руками.

Не плакала – не умела. Но что-то внутри – кричало.

Беззвучно. Безнадёжно.

Она пробыла в ванной пятнадцать минут.

Когда вышла – лицо было спокойным. Маска на месте. Улыбка – пустая, но правдоподобная.

Мила ждала в гостиной. Тревога на лице – утихла, но не исчезла.

– Ты в порядке? Может, тебе лечь? Можешь остаться здесь на ночь…

– Нет, мам. Спасибо. Мне просто нужно домой. Отдохнуть.

– Ты уверена? Ты совсем бледная…

– Уверена.

Она обняла мать – быстро, неловко. Как обнимают, когда не умеют обнимать.

– Мам… – начала она, и остановилась.

– Да?

Спросить. Спросить про сон. Про мальчика. Про снежки.

Но что-то её остановило. Страх? Или – нежелание ранить?

– Я люблю тебя, – сказала она вместо этого. – Очень.

Мила улыбнулась – слабо, но тепло.

– Я тоже, милая. Я тоже.

Лира вышла. Дождь прекратился, но воздух был влажным, тяжёлым. Она шла к машине – шаг за шагом, не оглядываясь.

В голове – только одно.

Снежок богу.

Она села в машину. Закрыла дверь. Положила руки на руль.

И замерла.

Образ был таким ярким, таким живым – как будто происходил прямо сейчас.

Зимний день. Двор этого дома – того же, где она только что ужинала. Снег – белый, чистый, свежий. Она – моложе, четырнадцать или пятнадцать. Рядом – мальчик. Десять? Одиннадцать? Лицо – всё ещё размытое, но силуэт – узнаваемый.

Он лепит снежок. Не бросает в неё – бросает вверх. В небо. В серые облака.

Зачем?

Кидаю снежок богу.

Зачем?

А вдруг он поймает? И захочет поиграть.

И её смех – чистый, беспримесный. Смех, который она разучилась смеяться.

Лира сжала руль так сильно, что побелели костяшки.

Это было. Это – было. Не сон, не фантазия. Воспоминание. Настоящее воспоминание, погребённое под слоями того, что она сделала с собственной памятью.

У неё был брат. Его звали Томаш. Он кидал снежки в небо.

И она его стёрла.

Почему?

Она не знала. Не помнила. Но знала – причина была. Что-то толкнуло её к этому. Что-то заставило совершить непоправимое.

Болезнь, – подсказала память, и слово было знакомым, болезненным. – Прогрессирующая дегенерация нервной системы.

Те же слова, что в медицинских документах. Те же – что в файле на верификацию.

Совпадение?

Или – нет?

Лира завела машину. Руки дрожали на руле.

В голове – хаос. Вопросы без ответов. Образы без контекста. Вина – острая, раскалённая.

И голос – тот, из сна, из телефона:

Архив анахронизмов. Полночь. Одна.

Она посмотрела на часы. 20:47.

Три часа до полуночи.

Три часа – чтобы решить: идти или не идти.

Три часа – чтобы понять: хочет ли она знать правду.

Лира выехала с парковки. Фары прорезали темноту.

За ней – дом детства, с мамой внутри, с тремя тарелками, которые становились двумя.

Впереди – город, с его огнями и тайнами.

И где-то там – человек, который знал имя, которое она забыла.

Томаш.

Имя билось в висках.

Имя того, кого она убила.