Читать книгу Потерянная земля - - Страница 2

Крыша, покрытая ветхим шифером, стонала под ногами Серика, издавая жалобные звуки. "Держусь из последних сил", – казалось, жаловались замшелые листы под тяжестью юноши.

– Старайся наступать на балки! – донёсся крик снизу. Это был Куат, отец Серика. "Только новых дыр нам не хватало", – добавил он про себя.

Серик последовал совету. Солнечный свет, казалось, просвечивал сквозь худощавое тело юноши, подчёркивая широкие кости.

– Да, да, молодец, – проговорил Куат, отходя в сторону, чтобы лучше видеть сына. Густая борода почти полностью скрывала его лицо, на которое сейчас падал слепящий солнечный свет.

Перед ним предстал обветшалый дом. Долгие дожди измывались над стенами, обнажая глиняную кладку. Фасад и карниз украшали резные деревянные наличники, чей некогда яркий орнамент выцвел от времени. Окна с массивными, когда-то синими рамами, обгорели и облупились, утратив былую крепость.

– А как я пойму, где течёт? – спросил Серик, усевшись на острие двускатной крыши.

– Присмотрись, должна быть трещина, – ответил Куат.

Серик, осмотревшись, перешёл на другую сторону и скрылся из поля зрения отца.

– Ну что? Нашёл?

В ответ – тишина. Куат, обуянный нетерпением, поспешил обойти дом, чтобы вновь увидеть сына. И когда обошёл, замер, поражённый картиной: Серик, словно юнга на мачте корабля, вглядывался вдаль, ища землю в тумане.

Не успел Куат что-либо спросить, как вдруг ликующе, до хрипоты, закричал Серик.

– Это Рауан, Рауан! – Голос его дрожал от восторга, а рука указывала вдаль, за сарай. – Вон там, пап, это он, правда он!

На несколько секунд Куат ошеломлённо замер. Он не верил собственным ушам и зрению, будто врос в землю, не зная, как реагировать. Его сердце сжалось от неясной надежды. "А вдруг сын ошибается? Слишком уж это невероятно…" – он попытался унять стук в висках.

– Я сейчас принесу лестницу, подожди, – наконец, сипло вымолвил он, и эта фраза прозвучала как приказ самому себе.

Серик уже спускался с крыши, торопливо, не глядя под ноги; что-то под его старыми кедами хрустнуло.

– Не прыгай, дурень! – кричал отец, бегом направляясь за тяжёлой деревянной лестницей. – Ногу сломаешь!

Но откуда ему было знать, что юноше это не впервой. Раньше они с Рауаном часто блуждали по деревне, забирались на самые высокие деревья и спорили, кто эффектнее спрыгнет, ставя свои собственные, никому не нужные, но такие важные рекорды бесстрашия.

Куат едва успел дотащить скрипучую лестницу до угла дома, как поднял глаза и увидел стремительный силуэт сына. Серик приземлился с поразительной грацией, словно акробат, – на одно колено и руку. Та самая, нарочито пафосная поза, которую они с Рауаном прозвали «супергеройским приземлением». Затем он сорвался с места, будто спешил на помощь, и без малейшего усилия перемахнул через старый деревянный забор, сильно накренив его.

Куат с грохотом бросил лестницу и вышел за ворота. Каково же было его потрясение и радость, когда он понял: сын был абсолютно прав! Серик уже возвращался – счастливый, задыхающийся, в обнимку с Рауаном. Возле их ног радостно кружилась, виляя хвостом, собака.

Гостя сразу проводили в дом. Там Жанат, словно проворная птичка, хлопотала над столом: расставляла масло, сметану, маринованные помидоры и то и дело просила Серика, «прилипшего» к другу, помочь ей. Куат во дворе колдовал над хлебом, выпекая его на двух сковородах, щедро засыпанных древесным углем. Рядом грубо нарубленные топором щепки ждали своей очереди быть брошенными в утробу самовара, чтобы тот, закипев, возвестил о готовности чая.

Рауан, словно пригвожденный к месту, сидел во главе стола, ощущая легкую неловкость. Ему отчаянно хотелось сказать, что не стоит суетиться, что он вовсе не голоден. Хотя последнее было бы мучительной ложью. Но Рауан знал, что слова сейчас – лишь пустой звук, бесполезный шепот в этом гостеприимном вихре. Ему оставалось только наблюдать, как разгорается этот домашний праздник.

Дом Куата дышал уютом, словно отражение родного очага Руаны. В этот миг Рауан остро прочувствовал, насколько важна женская рука в доме. Он привык к сдержанному минимализму отцовского дома, к его непритязательной стряпне. Лишь изредка Сырым баловал их праздничными блюдами, которые в обычных семьях были повседневной радостью.

И пусть снаружи дом Куата казался уставшим от времени, внутри он искрился жизнью и свежестью. Плиточный пол укрыт коврами, низкий стол застелен льняной скатертью. Жесткие подушки с традиционным орнаментом словно приглашали присесть и забыть о мирской суете. Белые ровные стены, выбеленные известью, дарили ощущение простора. А у окна, словно драгоценный ларец, выделялось место для молитвы – с детскими четками и ковриками, украшенными арабской вязью.

Наконец все расселись. Во главе стола, словно незыблемый утес, восседал Рауан. Справа от него расположился Серик, а слева, удобно подперев бок подушкой, развалился Куат. Чуть поодаль, у самовара, примостилась Жанат. Она разливала душистый чай, и именно ей выпала роль разбить лед неловкого молчания. Серик жаждал расспросить друга о многом, но терпеливо ждал уединения. Куата же сковывал страх. Страх перед вопросами, перед ответами, и особенно – что разговоры об отце, чья жизнь так трагически оборвалась, вновь разбередят кровоточащую рану в сердце Рауана.

– Мы места себе не находили, – промолвила Жанат, доливая в чайник кипяток, – думали, ты покинул нас, ушел из деревни навсегда. Боялись, что больше никогда не увидим.

Она бережно наполнила пиалу чаем и протянула Рауану. Тот, с благодарностью приняв пиалу, тихо отозвался:

– Все в порядке, тетя Жанат. Нужно было отлучиться по делам.

Следующая пиала досталась Куату, а ее взгляд, полный тревоги, вновь приковался к Рауану. Синяки, густо покрывавшие его лицо, распухшие губы, багровый отпечаток под глазом, рассеченный лоб и одежда, перепачканная грязью и запекшейся кровью, вызвали у нее холодный ужас. Налив чай сыну, она продолжила с материнской лаской в голосе:

– Знаешь, как я ругала этих двоих, – она кивнула в сторону мужчин, – за то, что не уберегли тебя, упустили из виду, оставили одного.

– Я сам попросил их об этом, – пробормотал Рауан, отпивая чай и морщась от боли. Раненые губы саднили огнем. – Они не виноваты.

Молчание было бы сейчас лучшим выходом, но Рауан не мог позволить себе этого. Ему казалось, что так он оскорбит чужое гостеприимство, их подлинную сердечность и искреннюю привязанность.

– Все равно… – Жанат не отрывала взгляда от его руки, прижатой к губе. – Это не значит, что о тебе можно было забыть.

Куат, до этого не прикоснувшийся к чаю, недовольно бросил:

– Может, хватит?

– А что такого? – Жанат словно прорвало после слишком долгого молчания. – Он мне как сын. Я его грудью выкормила.

Рауан медленно поднес пиалу к губам, стараясь не обжечься, но от этих слов вновь вздрогнул, пролив кипяток. Серик переводил растерянный взгляд с отца на мать.

– Рауан, конечно, не помнит… и Серик тоже. Рауан, тебе годика два было, – Жанат взглянула на сына, а Куат почти незаметно пнул ее под столом. – Когда твоя мать бросила вас и убежала со своим…

Жанат опустила глаза, скривив губы в гримасе презрения.

Для Рауана это не было новостью, но почему-то отчаянно хотелось, чтобы она замолчала.

– Ты кушай, ешь, – Куат почувствовал, как накаляется обстановка, и попытался сгладить ситуацию. Его голос был мягок и умиротворяющ. – Ты, наверное, голоден.

– Да, да, – подхватил Серик и подвинул к другу тарелку с горячими лепешками и креманку со сметаной. Куат продолжал:

– Сейчас баню затопим, искупаешься, отдохнешь…

– Нет, пусть он все знает, – упрямо перебила Жанат. Голос звенел настойчивостью. – Ему пора узнать правду.

– Ты не знаешь всей правды! – взорвался Куат, ударив кулаком по столу. Рауан вздрогнул от неожиданности. Жанат замолчала, притихнув.

Неловкое молчание повисло в воздухе, и Рауан почувствовал, как вина расползается внутри него. Он ни за что не хотел, чтобы из-за него дорогие его сердцу люди поссорились. На глазах Жанат заблестели слезы.