Читать книгу Дом для своих - - Страница 2

Утро началось с запаха жареных оладий. Тимофей проснулся от голода и странного чувства, что кто‑то только что стоял у его кровати. Он резко сел, оглядел комнату. Никого не было. Только шкаф, стол, ковёр на стене и полоска света от окна на полу.

Он оделся и вышел в коридор. В квартире было тихо, но воздух был тяжёлым. Пахло жареным тестом, старым ковром и чем‑то прелым. На кухне за столом сидела Матрёна. Перед ней стояла сковорода, тарелка с оладьями и большая кружка чая.

– Проснулся, – сказала она. – Садись, ешь. С дороги ты, худющий весь.

Он сел за стол. Стул скрипнул так, будто сейчас сломается. Оладьи были горячими и жирными. Тимофей откусил кусок. Вкус был обычный, но поджаренная корочка хрустнула и приятный вкус наполнил.

– Вкусно, – сказал он. – Спасибо.

– Ешь, ешь, – кивнула старуха. – Скажи‑ка, ты из какой деревни? Как живут там? Народ у вас какой?

Он стал рассказывать про свою деревню. Про реку, про лес, про школу, про то, какие зимы там настоящие, снежные. Матрёна слушала внимательно. Она почти не ела сама, только пододвигала ему тарелку ближе и задавала вопросы.

– Родители живы? – спросила она. – Братья, сестры есть?– Родители, да. Братьев, сестёр нет, – ответил Тимофей.– Друзья там, небось, остались? Девка какая?

Он смутился и пожал плечами.

– Есть друзья, – сказал он. – Девки нет.

Матрёна кивнула, будто что-то понимая.

– А боишься ты чего? – спросила она. – Высоты там, воды, темноты?

Он криво усмехнулся.

– Темноты в деревне много. Привык. А так… собак злых не люблю, – сказал он. – В детстве одна кусала.

– Собак не любишь, – повторила старуха и как‑то странно улыбнулась. – Понятно.

Она задала ещё пару вопросов. Что он любит есть, болел ли тяжело, были ли у него когда‑нибудь странные сны. Тимофей отвечал не задумываясь. Сначала это казалось обычным разговором. Потом он поймал себя на мысли, что уже рассказал ей почти всё о себе.

Он допил чай и встал из‑за стола.

– Спасибо большое. Мне в институт ещё надо сегодня, – сказал он. – Документы там, расписание взять.

– Иди, иди, – кивнула Матрёна. – Я тут приберусь. Дом у нас старый, пыльный. Надо за ним смотреть.

Тимофей вернулся в свою комнату, взял папку и остановился в коридоре у фотографий. Теперь он смотрел на них внимательнее. На первой фотографии старики стояли у подъезда. Снег, низкое небо, на заднем плане машины занесённые снегом. На второй было лето, зелёная трава, дети в футболках бегут мимо. На третьей – какие‑то чужие авто, новые подъезды.

Лица у стариков почти не менялись. Вот один в шапке, вот та же шапка через много лет. Те же губы, те же морщины вокруг глаз. Казалось, менялся только фон, а они оставались прежними.

Тимофей провёл пальцем по стеклу. Подушечка пальца оставила мутный след.

– Это соседи, – вдруг сказала за его спиной Матрёна. – Мы тут все давно живём. Двор у нас дружный.

Он вздрогнул. Не услышал, как она подошла.

– Здорово, – ответил он. – Почти как в деревне.

– Почти, – согласилась она и чуть улыбнулась. – Вечером увидишь. У нас тут бывает праздник двора. Люди выходят, общаются.

Тимофей вышел из квартиры и спустился вниз. Лестница была узкой. Запах сырости бил в нос. На стенах виднелись тёмные пятна, будто вода когда‑то ползла снизу вверх. В подъезде было пусто. Только на первом этаже он заметил старика с лавочки. Тот сидел на ступеньке и завязывал шнурок.

– В институт? – спросил старик, не поднимая головы.– Да, – ответил Тимофей.– Дорогу найдёшь. Здесь все дорожки протоптаны, – сказал старик и хрипло хихикнул.

На улице воздух был чуть свежее. Тимофей нашёл остановку, доехал до института, оформил документы, получил расписание. День прошёл быстро и незаметно. А в голове всё равно всплывали картинки: выцветшие фотографии, одинаковые лица, шёпот у подъезда.

Ближе к вечеру он вернулся домой. Солнце уже садилось, свет фонаря тускло освещала небольшую часть у подъезда. Во дворе старики опять сидели на лавочке. Они разговаривали негромко. Когда он проходил мимо, на секунду стихли, а потом снова загудели.

В подъезде снова пахло сыростью, но к этому запаху добавилось что‑то ещё. Слабый, тонкий запах сырого мяса. Тимофей поморщился и поднялся по лестнице.

У двери Матрёны он остановился. Ему показалось, что за дверью кто‑то только что двигался. Потом всё затихло. Он повернул ключ, вошёл в квартиру.

Внутри было темно. Свет из окна в коридоре почти не пробивался. Где‑то глубже в квартире щёлкнул выключатель, и лампа под потолком вспыхнула.

– Ты вернулся, – сказала Матрёна, выходя из кухни. – Как там твой институт?

– Нормально, – ответил Тимофей. – Расписание дали. Завтра уже пары.

– Хорошо, – кивнула она. – Учись. Ученье – свет. Хоть у нас тут и темновато бывает.

Он снял обувь и повесил куртку. Пахло супом, луком и опять этим странным, лёгким запахом сырого мяса.

– Ужинать будешь? – спросила старуха. – Я щи сварила. Свои, домашние.

– Буду, – ответил он. Недоесть у старых людей казалось ему невежливо.

На кухне стояла глубокая кастрюля. Пар поднимался в потолок и таял. Щи были густыми на вид. В тарелке плавали куски капусты и мяса.

Тимофей сел и взял ложку. Мясо на вкус было обычным. Может, чуть жёстким. Он ел медленно, прислушиваясь к себе и к звукам в квартире. Где‑то в другой комнате тихо тикали часы. В стене периодически что‑то щёлкало.

– Вкусно, – сказал он. – Спасибо.

– На здоровье, – ответила Матрёна. – Тут не то, что в городе. У нас всё своё. Ничего покупного.

Она снова почти не ела. Только сидела напротив и смотрела. Её светлые глаза казались тусклыми, но взгляд был цепким.

– Если что нужно будет, ты не стесняйся, – сказала она. – Скажи. Я помогу. У меня тут связи, люди. Мы своих не бросаем.

Слово «своих» она произнесла особенно. Тимофей это заметил. Но промолчал.

Когда он доел, старуха убрала тарелки, зашуршала у раковины. Вода потекла, посуда звякнула. Он вернулся в свою комнату. В коридоре снова взгляд зацепился за фотографии. Казалось, лица стариков смотрели уже чуть иначе. Будто стали ещё ближе к стеклу.

Он подошёл к окну. С улицы тянуло холодом. Старики на лавочке всё так же сидели тесной группой. Кто‑то из них поднял голову и посмотрел прямо на его окно. Тимофей быстро отвёл взгляд и дёрнул штору.

Наступал вечер. Комната потемнела. Он включил настольную лампу. Лампочка была слабой. Свет ложился пятном на стол и почти не разгонял тени по углам. В дальнем углу, возле шкафа, тень казалась гуще, чем в других местах.

Тимофей лёг на кровать, открыл расписание. Слова прыгали перед глазами. Мысли возвращались к голосу Матрёны, к её вопросам, к одинаковым лицам на фотографиях. Он отложил бумаги, сел на кровати и прислушался.

Квартира была тихой. В коридоре слегка поскрипывали половицы, будто кто‑то ходил там очень медленно и осторожно. Потом скрип пропал. Снизу, из подвала или из нижнего этажа, донёсся глухой удар. Затем второй.

Он задержал дыхание. Несколько секунд было тихо. Потом послышался знакомый звук – тяжёлое, медленное шарканье, как будто по бетону тянули мешок. Шаги двигались и уходили куда‑то в глубину дома.

Тимофей выдохнул и лёг обратно. Сверху что‑то тоже скрипнуло. Дом жил и шевелился. Старый, сырой, полный странных звуков.

Он накрылся одеялом до подбородка и долго смотрел в потолок. Тени от мебели казались живыми. Одна тень на секунду показалась похожей на сгорбленную фигуру человека. Тимофей моргнул – и тень стала обычной.

«Привыкну, – подумал он. – Просто старый дом. Просто город. Всё будет нормально».

Но когда он уже почти засыпал, ему вдруг показалось, что прямо у его двери кто‑то тихо втянул воздух носом, как будто принюхался. Потом шагнул назад и растворился в ночной тишине квартиры.