Читать книгу Игры империй - - Страница 1

Пролог. Клюв и тень

Стрижатка проснулся от того, что по щеке струилась тëплая жидкость. Сначала подумал – кровь. Потом понял – слеза. Последняя, которую он позволит себе.

– Клюв, там торенские корабли причалили, – вбежал в его комнату, горящий от возбуждения, Власок, мальчишка-беспризорник, – толкуют привезли что-то ценное – какой-то «коготь» и какого-то «наследника», весь город на ушах.

Стрижатка швырнул в него деревянным башмаком:

– Пошёл вон! Хотя… – он одëрнул себя, – если ценное, разузнай и доложи.

Мальчонка зажал, расшибленный с хрустом, лоб и, пряча глазëнки, заторопился задом прочь из комнаты.

Стрижатка потëр горевший огнём шрам через всё лицо. Опять начинала болеть голова. Чувствуя приближение очередного яростного приступа боли, он, не в силах сдерживаться, дико заорал и со всех сил стал колотить кулаками в каменную сырую стену. Пытаясь одной болью предупредить приход другой. Разбивая кулаки в кровь, но не чувствуя этого, он бил остервенело, без остановки. Пока силы его не покинули, как это часто теперь бывало. Он устало опустился обратно на кучу тряпья, служившую ему постелью.

А мыслями вернулся далеко назад. Последнее, что он помнил из прошлой жизни – это чëрный всадник и сверкнувший росчерк клинка, разделивший его жизнь на «до» и «после». Что было потом Стрижатка не помнил, но проснулся в яме, на куче гниющих трупов. Уже тогда у него жутко болела голова и эта боль заглушала все остальные чувства и ощущения.

Ещё очень хотелось есть.

Выбравшись из ямы, Стрижатка напился из ближайшей лужи. И ужаснулся, увидев своë отражение: бывшее когда-то ровным и круглым, его лицо теперь стало будто неправильно склеенное из двух разбитых половин, швом которым служил жуткий багровый шрам, слева-направо и сверху-вниз через всё лицо, проходя и через левый, ставшим белым и невидящим, глаз. Вообще его голова теперь больше напоминала застывшую птичью маску, нежели человечье лицо.

Тогда у него случился первый приступ головной боли. Череп словно взорвался изнутри, багровая пелена застила единственный глаз, а из горла вырвался дикий звероподобный рëв. Стрижатка бился в агонии, катаясь в грязной луже.

Потом боль резко ушла. И силы вместе с ней. Он так и заснул прямо в грязи.

Следующим воспоминанием было, как он бредëт. Бесцельно. Просто переступая ногами. Шаг за шагом, вперёд. Перед ним вырисовывается огромный город с высокими белыми стенами, большими красивыми домами и множеством людей. Пока стражники на воротах заняты досмотром телеги, он, не видя ничего вокруг себя, пробрëл внутрь. Шëл по мощëнным улочкам, спотыкаясь и врезаясь в прохожих. Один раз его опрокинули конëм, несколько раз протянули плетью и бесчетное количество раз назвали «оборванцем» и «уродцем».

В другой жизни он бы восхитился окружающему великолепию – прекрасные белые здания с золотыми куполами вместо крыш, странно, но красиво одетые люди, холëные барышни, чудные деревья и птицы, гуляющие в зелëных садах. Но ему было всё равно, он брёл, плохо различая дорогу. И в конце концов оказался сначала в городских трущобах с липнущими друг к дружке ветхими лачугами, а затем и вовсе в руинах.

Здесь им завладело чувство голода. И он оглянулся единственным глазом: три грязных пацанëнка сидели на развалинах и один из них жадно поглощал лепëшку.

Стрижатка направился к ним:

– Дай мне еды. – попросил он по-словенски.

Беспризорник поднял на него взгляд и рассмеялся:

– Откуда ты взялся такой уродец? – смеялся он, тыкая, блестевшим от жира, пальцем, – у тебя не лицо, а клюв.

Степичи-скиты торговали с Эоссией и Стрижатка худо-бедно язык их понимал. Понял и сейчас.

Тут случился второй приступ. Голова взорвалась болью, взгляд затуманился багрово-красным, он заревел по-звериному, хватаясь за взрывающийся череп и потом очнулся. Теперь он руками, перепачканными чем-то красным и липким, держал и жадно ел грязную лепëшку, заляпанную землëй и также красными ошмëтками. Рядом лежал труп давешнего мальчишки. И человека в этой груде плоти сложно было угадать.

Двое других беспризорников затравленно жались в углу, сверкая глазами:

– Кушай, кушай, Клюв, мы ещё добудем, если надо будет.

Стрижатка стëр холодный пот.

В комнату уже робко заглянул Власок:

– Клюв, торенцы привезли наследника Степи. «Ramirovich» или как то так… – пробормотал он, инстинктивно сжимаясь в ожидании удара.

Рамирович, наследник Степи… Ветерок! – вспыхнуло озарение. Но радость мгновенно сменилась гневом: так он выжил, сбежал, и был в тепле и комфорте, пока их убивали.

– Ты заплатишь, – прошипел Клюв, – ты за всё заплатишь!

Глава Первая. Золотая клетка Ауроры

Аурора встретила виланцев стеной белоснежных башен, чьи островерхие шпили пронзали облака. Гавань, защищённая двумя массивными молами из чëрного камня, напоминала гигантскую клешню, готовую схватить неосторожных гостей.

Как только бригатты проскользили мимо молов внутрь, раздался сигнал горна и за кормой последней начала подниматься, скрипя и разбрасывая брызги воды, массивная шипастая цепь. Звенья, в два роста человека, надëжно перекрыли выход в море, оставив виланцев в «каменном мешке». На башнях заняли позиции лучники, направив острия стрел на палубы. А на расстоянии рывка выстроились низкие и широкие эосские дозорные корабли с выдвинутыми вперëд таранами в виде бараньих голов.

Солëный морской ветер также попавший в ловушку в столь прекрасной, но и столь же коварной Ауроре, заметался меж каменных стен, впитывая в себя запахи и ароматы противоречивого города и, скользнув по набережной, пахнул в лицо мореходам вонью гниющих водорослей и грязных подворотен, вперемешку с изящными благовониями и запахом жареных каштанов.

Жон расстегнул застëжку на левом плече и голубой плащ с вышитым гербом Дома Аргент упал на дерево палубы. «Чтобы не мешал движению», – пробурчал он, скользнув взглядом по стоящей у причала обугленной и полусгнившей галере с нацарапанной на борту надписью: «Судьба».

Воины за его спиной выстроились вдоль бортов и подняли щиты, на корме разворачивались арбалетчики. Гаррик с Терезой на носу со скрипом взводили «Скорпиона», заряжая его оставшимися горшками с алтейским огнëм.

– Швартоваться у третьего причала! – голос Стража режет звенящую от напряжения тишину, – якоря не бросать – быть готовыми к отходу.

– Валили дубы на щиты, – мрачно глядя на цепь, сказал Русолав, – а теперь нас ржавое железо остановит?

И тут, как прорвав некую пелену, на экипажи обрушиваются звуки шумного порта: галдящая на десятках языков толпа сновала по пристани; переругивались между собой грузчики; грозно окрикивал рабов надсмотрщик; скрипели от натуги подъëмные механизмы; жутко ревел где-то недалеко диковинный иноземный зверь; кричали торговцы-зазывалы.

Рамир завороженно смотрел на город: такого количества люда видеть ему не приходилось даже на ярмарке. А величественные дворцы и высокие стены чего стоили? Вот если бы их стан имел хоть плохонький огород, глядишь, и отбились бы от ворогов…

А по сходням на флагман уже поднимался местный чиновник. Излишне радушное выражение его лица, рот, растянутый в гримасе улыбки и, разведëные для объятий, руки вызывали скорее противоположное впечатление. Так улыбаться может удав глядя на беспечно копошащуюся мышь. За чиновником, одетом подчëркнуто скромно, но в новом ярком зелëными плаще, топал его хартуларий, держа стило и дощечку в руках. В некотором отдалении тяжело шагали пять солдат в неплохой чешуйчатой броне. Слишком «неплохой» для простых когнатов, даже для столичного порта. Ну, если только сам стратиг не делится с ними мздой.

– Ваш визит – большая честь для нас! – попытался заключить в объятия Жона чиновник, – Соларх уже извещëн и готов оказать всяческие почести, а также, если требуется, любую помощь вам, как давним и надëжным друзьям империи. Так как я вижу путь ваш был непростым, – он многозначительно покосился на обугленные части корабля.

Алаберто позволил себя обнять, но скоро отстранился.

– Вижу ваши «почести», – он махнул в сторону цепи и лучников, – уже нам оказаны?

На причале, оттесняя зевак и торговцев, выстраивался целый банд воинов в слишком хорошей экипировке.

Чиновник расплылся в белозубой сверкающей улыбке:

– О, дорогой друг, – он обхватил Жона за плечи, проникновенно глядя в глаза, – это для вашей безопасности! Распоряжение самого Соларха. Мы ценим наших друзей. Тем более, что у вас на борту ценный груз и также очень важный для империи, но очень несчастный юноша, волею злого рока, потерявший всё в этом мире. Которого мы готовы взять под защиту. Впрочем, не будем же стоять, так сказать, в дверях, прошу вас, любезный Жон Алаберто? – он вопросительно глянул на капитана и, получив подтверждающий кивок, продолжил, – прошу посетить наш официальный банкет. Где вы с юным Рамиром сможете как следует отдохнуть и подготовиться к встрече с самим Солархом.

– Удивлëн вашей осведомлëнностью, – Страж поправил кожаный ремень с коротким мечом.

– Безусловно, – отстранил в сторону писца чиновник и вытянул руку в приглашающем жесте, – мы знаем и помним всех наших друзей. Но никогда не забываем и врагов.

На самой границе трущоб и руин в дешëвой, задымлëнной забегаловке, человек в грязно-коричневом плаще и в капюшоне, так что не было видно его лица, обгладывал жареную баранью ногу, запивая её кислым дешëвым местным вином. Казалось, что он полностью поглощëн трапезой, но его цепкий взгляд фиксировал каждое движение в зале. И место он выбрал так, чтобы видеть всех, оставаясь при этом в полумраке и спиной к глухому углу. Жир с хорошо пропечëного мяса обильно стекал по его тонким изящным пальцам. И по седой острой бородке.

Заскрипев, отворилась дверь и свежий ночной воздух рванулся в смрад харчевни, завивая клубы дыма в спирали. Сделал шаг внутрь и плотный невысокий человек яркой восточной внешности с роскошными усами. Замер на пороге, привыкая к сумраку забегаловки, осмотрел зал. Остановился на незаметной серой сгорбленной фигуре в углу и размашисто направился к ней.

– Ну и местечко ты выбрал, – заворчал он, грузно опускаясь на грубый стул, – не было ничего почище?

Из-под капюшона сверкнули два глаза:

– Ближе к делу, связной. – голос проскрипел, как стиллет, пробивающий доспехи.

– Повелитель передал вот, – он достал мешочек и бросил его на стол. В мешочке что-то звонко звякнуло, – и вот, – он протянул свиток с хузгардской печатью в виде скорпиона, – нужно ускорить процесс, потому что армии вот-вот выдвинутся из Артавазара.

– Ты слишком много знаешь, – проскрипел голос из капюшона и взял свиток. Прямо жирными пальцами. Сломал печать, пробежал глазами. После чего аккуратно вытер платочком лицо и руки от жира. – Передай мой ответ повелителю… Ах, да, ты же не сможешь…

Он поднялся и, проходя мимо камина, бросил в огонь свиток и платочек.

– Он заплатит, – скрипнул хозяину за стойкой, кивнув в сторону оставшегося сидеть толстячка.

И со стороны не было видно, что поддерживает того в сидячем положении тонкий клинок, пригвоздивший грузное тело к спинке стула.

Шатëр, вопреки ожиданиям, напоминал позолоченную ловушку. Ярко-синие шëлковые стены с вышитыми звëздными картами мерцали в свете тысяч свечей в хрустальных люстрах. Но вдоль стен выстроились ряды когнатов в лëгких доспехах с луками.

Портовый чиновник, теперь в роскошной мантии цвета ночного неба с золотой вышивкой, раскрыл руки в приветственном жесте:

– Друзья! От имени Соларха, я, Кириад Феоктент, безмерно рад лицезреть ваши прекрасные лики пред этим скромным столом. Здесь, пребывая под личной защитой нашего императора, вы можете в безопасности вкусить эти удивительные яства и блюда, приготовленные лучшими императорскими поварами специально для вас, – он шагнул к массивному мраморному столу, при этом подозрительно низкому, – вот есть фаршированные фигами фениксы, как символ возрождения Эоссии; а это чудное вино «Кровь Сфер», густое и жгучее, как расплавленный металл; а это, это дивный пирог с «сюрпризом», в нём вы возможно найдëте серебрянный ключик… От клеток, – расплылся он в белозубой улыбке.

За таким столом предполагалось возлежать на мягких пуховых подушках. Но Рамир решил воздержаться от подобного, усевшись по-степному со скрещенными ногами. Обстановка доверия не внушала, а так он сможет среагировать намного быстрее, чем из лежачего положения. Не преминул воспользоваться его примером и капитан, а также и, увязавшийся за ними, Русолав. Хотя здоровяка никто не звал, но прогонять его не стали.

Кириад шевельнул пальцами и экзотический чернокожий раб кинулся наливать вино в кубок Жона.

– Жон Алаберто, – мелодично практически запел Феоктент, – ваша храбрость воспета даже в наших эпосах. Как странно, что вы до сих пор блуждаете, как простой наëмник и это не смотря на ваш титул Стража Великого Дома Аргент… Неужели щедрость Торении иссякла?

Жон отодвинул кубок:

– Плата Торении – сталь, а не злато. И щит её ещё не расколот.

Эоссец рассмеялся, указывая на шрамы Русолава:

– О, великие воины и суровые нравы северных лесов! Но даже самые могучие дубовые щиты ломаются… Если молотом становится целая империя. Мы можем высечь ваши имена в Вечных Аналах, мы дадим вам титулы и земли, мы по достоинству оценим ваш боевой опыт.

Его взгляд скользнул к Рамиру:

– А тебе, мальчик, мы поможем вернуть утраченное, – он сделал грустное лицо, – к сожалению, не всё. Но мы знаем где находятся выжившие женщины и дети твоего рода. Они в безопасности и ждут твоего решения возвращаться вместе с ними домой, в Степь. Разумеется ваше сопровождение составят наши лучшие сферофоры, дабы никто более не смог обидеть друзей самого Соларха.

Вдруг полог шатра распахнулся и внутрь стремительно вошëл высокий светловолосый человек в сандалиях и в белой мантии с пурпурной полосой. Сопровождавшие его копейщики-иргарии в бронзовых чешуйчатых панцирях и шлемах с красными пернатыми крыльями, рассеялись по залу, взяв под контроль эосских когнатов.

Лицо Кириада при этом приняло наигранно радостное выражение:

– Кого я вижу? – приподнялся он и развëл руками, – сам громил Веридон, посол Алтейской империи, собственной персоной. Но должен огорчить вас, любезный громил, вы незначительно, но всё же опаздали…

Громил с притворно печальным лицом, склонил голову, играя великую скорбь и сожаление:

– Смею просить прощения за своё опаздание, меня задержали эосские «друзья», – они ведь так любят целовать ятаганы за спиной.

– Алтейцы вечно спешат, – поигрывая ножом для фруктов, ответил Феоктент, – даже на собственную гибель, – криво усмехнулся он.

Веридон сделал знак и один из его людей бросил на стол окровавленное знамя Торении.

– Капитан, мы предлагаем вам и вашему отряду мир. Если сдадите артефакт. Иначе ваши пленные станут у нас пеплом, как леруанский гарнизон, а выжившие сородичи этого прекрасного юноши сгниют в наших рудниках.

Рамир вскинулся, порываясь вскочить, но Жон удержал его и холодно посмотрел на громила:

– Пепел легко развеет ветер. Но сталь в наших руках – нет.

Кириад картинно захлопал в ладоши:

– Интересно, а знает ли Торения, что это именно Алтея наняла некоего Карана Железную Глотку для кровавой резни в Степи? Более того, она отправила метательные машины, персонал для них и ценнейшее оружие – алтейский огонь. Ах да, я чуть было не забыл, ведь наши доблестные торенские друзья превратили в факелы алтейских наëмников алтейским же огнëм. Как в битве на Меловском мосту, когда ваши дракии также ярко пылали, да, громил?

Веридон не повëл бровью:

– А Эоссия чиста? – Он махнул рукой и человек из-за его спины вышел вперёд, держа перед собой раскрытый свиток, – это оригинал грамоты, дарующей некоему Карану Железной Глотке наследный титул и земли при условии выполнения задания. Не подскажешь, достопочтенный Феоктент, какого задания? И где ему были обещаны земли? В Степи? На берегу реки Сичь? Уж не там ли, где был безжалостно вырезан целый степной род?

Кириад спокойно бросил виноградину в рот:

– Подделка. Алтея мастерски подделывает наши свитки. А истинно виновные, друзья, стоят сейчас перед вами. Но я даю вам слово, что мы сможем вам помочь, если вы останетесь… Как гости.

Жон резко поднялся.

– Виланцы не торгуются. И не сдают друзей. Мы требуем обещанной встречи с Солархом, а сейчас мы уходим.

– Что ж, уходите, – крикнул им вслед Кириад, – но не забудьте, что вы уже в пасти у льва и щëлкнуть клыками он может в любой момент.

Уходящих догнал человек в сандалиях и белой мантии с красной полосой, сунул Жону свиток:

– Это грамота, уважаемый капитан, действительна только завтра. Она позволит вам спокойно пройти под нашими флагами и в сопровождении наших керамидов напрямую в Торению через Срединное море. – Он помялся, – при условии, что вы сдадите артефакт и степного дикаря.

У Рамира голова шла кругом. То ли от новых удивительных открытий, то ли от аурорских благовоний, заполнивших давешний шатëр Пира Сфер; то ли от вкрадчивых голосов мастеров слов и лжи. Но он ощутил на себе пристальный взгляд и нашёл его источник в толпе – тощего юношу, почти мальчика, с огромной, кровавой шишкой на лбу. Тот, поняв, что его заметили, коротко размахнулся и швырнул Рамиру под ноги мешочек, после чего затерялся в людском море. Ветерок поднял и развязал мешочек – там оказался булыжник и… Крысиная голова.

Глава Вторая. Кровь, сталь и шëпот

Рабочий квартал занимал добрую часть города и, в отличии от трущоб и, тем более, руин, здесь поддерживалось подобие порядка. Когнаты сюда заходили редко, но держать квартал в кулаке было кому и без них. Весь район поделëн на «круги», в которых главенствовали группировки людей, не особо дружных с законом. Между собой они поддерживали вооружëнный нейтралитет и старались не конфликтовать – себе дороже. Если две группировки взаимно ослабеют в противостоянии, этим не преминут воспользоваться соседи.

Если бы случайный прохожий не побоялся заглянуть в безлюдный переулок, то был бы удивлëн увиденному: там стояла колесница. Что уже , но ещё более удивительной была парочка беседующих людей – один в шерстяной тунике и серо-зелëном плаще, явно какой-то чиновник невысокой иерархии, а второй одет просто по-рабочему – босой, в холщëвых штанах и широкой мешковидной рубахе, подпоясанной простой верëвкой. Они перекинулись несколькими фразами, после чего чиновник бросил рабочему увесистый звякнувший мешочек. И они разошлись. Один к колеснице, другой двинул дальше по проулку, по одному ему известным тропам и проходам до центральной улицы квартала и сместил в сторону, стоявшего в дверях, громилу, со знанием дела проходя в местный Дом увеселений. Там он, нисколько не смущаясь, плюхнулся на роскошные мягкие подушки и, оторвав добрый кусок от жареного поросëнка, впился крепкими зубами в сочную мякоть.

– Здравствуй, Кастет, – сказал, сидящий за столом напротив, человек. Пухлые пальцы его украшали массивные золотые перстни, а тëмно-синюю тогу держала на плече искусно украшенная драгоценными камнями также золотая застëжка. По бокам к нему льнули девицы не самых высоких моральных принципов, – я уж заждался. Как прошло?

Кастет швырнул на стол мешочек.

– Заплатили за мальчишку и артефакт, как ты и сказал. И даже не торговались, – он многозначительно посмотрел на девиц, – но есть одна проблема…

– Девочки, погуляйте, – шлëпнул человек в тоге одну и вторую пониже спины, – что за проблема?

– Беспризорники, – вытер жирные пальцы о белую скатерть собеседник и отпил вино прямо из кувшина. Человек в тоге поморщился, – они стаями кружат вокруг кораблей и днём, и ночью. Одни уходят, другие приходят. Если когнатам мы на лапу кинем, чтобы задержались, то с этими не договориться. У них какой-то свой интерес.

– Какой интерес, такой же, как и у нас наверняка. Кто у этой руинной шушеры сейчас главный?

Кастет поставил кувшин.

– Какой-то Клюв. Его никто не знает, кто таков, откуда…

– Да какая разница, – махнул рукой человек в тоге. Сверкнули золотые перстни, – ты знаешь, что делать. Реши вопрос с этим Клювом и его шобла разбежится.

Темнота. Только тусклый свет масляной лампы, подвешенной к потолочной балке, освещает собравшихся. В воздухе пахнет смолой, морской солью и кровью от ещё не затянувшихся ран. Жон Алаберто нависает над столом, на котором разложена карта Ауроры. На ней уже видны свежие пометки – красным обозначены посты когнатов, чëрным – вероятные пути отступления.

Жон, потирая переносицу:

– Починиться здесь не получится. Ноги бы унести. Старый дурак, – выругался он, – привëл вас в ловушку. Мы теперь, как крысы в трюме – выбраться-то можно, но везде ждут клыки корабельных котов. Что ж, предлагайте варианты.

– Мне бы с моими ратниками разгуляться, – разминая перемотанное тряпицей плечо, сказал Русолав, – прорубили бы путь топорами через их цепи…

На совет, в отсеке капитана собралась группа специального планирования: сам Жон, как командир отряда и главное ответственное лицо; Русолав, как командир вспомогательной сотни и специалист по особым операциям; от группы арбалетчиков снарядили Терезу, которая, не смотря на юный возраст и относительно скромный боевой опыт, обладала живым и хватким умом и умением предлагать нестандартные решения; Руэнсо – молодой воин-латник, ставший сержантом после гибели отца в битве за Чëрные Столбы; Гаррик, как технический специалист, способный преподнести сюрпризы и Рамир, как ключевое действующее лицо. Не хватало только Корвина, умеющего скрытно проникать туда, куда мухе не пролететь, и добывать нужные сведения буквально из воздуха, но он тяжело восстанавливался после ранения, лежал без сил в трюме, только что исходя потом от беспощадной горячки. Немного позже в отсек без приглашения вошла и тихонько села в уголке Ласлава.

– Где-то я это уже слышала, – холодно глядя на свои перчатки, скосила взгляд на Русолава Тереза, – только в тот раз мы подоспели вовремя и вытащили ваши задницы из пекла. А сейчас к нам никто не подоспеет.

Тишина повисла в отсеке. Так, что слышно было как трещит фитиль в лампе. Только всё громче сопел Руэнсо. Вдруг все вздрогнули от грохота падающего стула, это молодой латник подскочил, как ужаленный:

– Хватит! – закричал он, – мой отец лежит на дне Ваданы из-за этого степного выродка! – он с силой вонзил в стол сержантский кинжал, перешедший ему по наследству, и указал, затянутой кожаной перчаткой, рукой на Рамира, – сколько ещё наших людей погибнет из-за него? И за что?!

Ветерок тоже вскочил, сжимая кулаки, но его жестом остановил капитан:

– Отставить истерику! – рявкнул он, – Руэнсо, я сейчас засомневался в верности своего решения назначить тебя сержантом. Ты оказался слишком импульсивен. В бою это может сыграть роковую роль.

Жон повернулся к латнику, который с яростью молодого горного орла смотрел в глаза молодому степному орлу. Им обоим не хватало только перья взъерошить на загривках.

– Ответь, как ты делишь людей в отряде на «наших» и «не наших»?

Руэнсо опустил глаза.

– Ну… Виланцы… И кто давно с нами…

Алаберто усмехнулся:

– Виланцы? Сколько у нас в отряде чистокровных виланцев? У тебя самого – мать из древичей, родился ты в Олосене и в Торении не был ни разу в жизни. А сколько древичей держали строй в битве с хузгардцами? И на каких языках мы говорим? Рамир проливал с нами кровь, это его заслуга – победа при Чëрные Столбах. Потому что это он добыл алтейский огонь и придумал подняться на вершину через пещеру, которую нашёл его отец ещё давно. И неизвестно, как всё сложилось бы, разменись мы с ним на реке.

Жон опëрся руками на стол, затем выдернул кинжал и протянул его рукоятью вперёд Руэнсо:

– Каждый в этом отряде сделал однажды свой выбор. И принял свою судьбу. Как и твой отец… Но, – он пристально посмотрел своими тëмно-карими глазами в глаза Руэнсо, – если кого-то что-то не устраивает, он волен судьбу свою изменить. И сделать это лучше прямо сейчас, чтобы я не расчитывал на боевое звено, которое способно подвести в сложный момент.

Латник принял кинжал, обиженно сопя:

– Да нет… Я… Я не подведу…

Рамир бросил Коготь на стол:

– Я покину отряд, – сказал он, – я не стану тем из-за кого погибнет ещё хоть кто-то из вас. Вы стали моей семьëй и я готов отдать жизнь за вас. Я сдамся эоссцам и вас выпустят. Или алтейцам и вы сможете быстрее вернуться домой…

Ласлава поднялась и встала рядом, схватив за руку:

– Я пойду с ним.

– Малец, не глупи, – прогремел Русолав, – ясно, что дело не в тебе и даже получив тебя, живыми они нас не отпустят.

Сверху заскрипели доски палубы – прошëл часовой. Шум гавани затихал, торговцы отправлялись спать, погрузочно-разгрузочные работы остановились с первыми лучами ночного светила. Только волны бились о камень причала и в борта кораблей.

– А почему нет? – крутанула в пальцах арбалетный болт Тереза, – эоссцы предлагают за него пятьсот золотых, алтейцы ещё больше. Мы могли бы…

– Продаться, как портовые шлюхи? – неожиданно вскипел Гаррик.

– Довольно! – ударил по столу Жон, – никто никуда не уходит и мы людьми не торгуем. Мы, вне зависимости от родов и племëн, виланцы и это НЕ виланский путь.

– Тогда реализм, – бросила взгляд на стену, где висел пробитый стрелой щит с эмблемой Дома Аргент, Тереза, – можно поджечь стерегущую нас эскадру, высадить десант, опустить цепь и уйти в море.

– В порту полно войск, – парировал Гаррик, – кроме когнатов, здесь развëрнуты сферофоры и императорская гвардия. Ну и алтейцы тоже здесь. Да и на выходе из гавани, уверен, стоят ещё корабли.

– Есть вариант подкинуть золото капитану портовой стражи, – предложил Русолав.

– Золото он возьмëт и на этом всё, что помешает ему нас обмануть? – постучала остриëм по столу арбалетчица.

– Но они же обещали нам аудиенцию у Соларха, – напомнила Ласлава, – давайте будем это требовать и тянуть время.

– В общем-то да, – поддержал её Гаррик, – если не взяли нас штурмом сразу, значит пара-тройка дней у нас есть.

– Думаете Соларх нас примет?

– Примет, – хрипло рассмеялся Русолав, – в большом тронном зале, где лучников будет больше, чем блох на бездомном коте.

В отсеке повисла пауза, только пустая бочка из-под вина, опустошëнная недавно на тризне по павшим, тихонько стучала о переборку.

– Что ж, – наконец сказал Жон, – готовимся ко всему. Гаррик, «Скорпион» должен быть готов к бою. Русолав, отбери самых крепких своих парней в абордажную команду, тренируйте палубный бой. Тереза, с тебя наблюдение за портом, посты, количество солдат, время смен. Нужно в срочном порядке продать наши товары, даже по низким ценам и закупиться лекарствами, провизией, досками и сталью. И быть наготове.

Когда совет разошёлся, Жон, оставшись один в отсеке, устало опустился на стул. Рука сама машинально достала медальон с изображением жены. Он посмотрел на него, провëл пальцем по тонким чертам древичанской красавицы и, вдруг, с силой швырнул медальон об стену:

– Проклятый выбор! Всегда проклятый выбор…

Сладковатый запах разлагающихся красителей щекочет ноздри. Воздух в старой давно заброшенной красильне тяжëлый и густой. Пять теней в свете сумерек, слабо проникающем через выбитые узкие окна, разбрелись меж стройных рядов больших медных чанов, только хрустели под ногами пласты высохшей краски, да крысиные кости. Место располагалось на самом стыке рабочего квартала и трущоб. Клюв со своими беспризорниками пришли сюда по подземным коммуникациям на встречу с лидером одной из местных группировок. После инцидента в порту, когда бандиты поймали троих парней из руин, следивших за торенскими кораблями. Из троих вернулся только один. И то, как вернулся – чудом, на нём живого места не было от жестоких побоев. Сказал, что будут ждать в заброшенной красильне пять на пять, без оружия.

Кастет появился позже. Дверь разлетелась в щепки от мощного удара ногой и в красильню вальяжно прошествовал здоровенный детина с лицом, изуродованным оспой. Свой мешкообразный наряд он сменил на хорошие сапоги, шерстяные штаны и плотную безрукавку с нашитыми металлическими пластинами. На руках его красовались кожаные перчатки со свинцовыми вставками, отсюда и прозвище. Хотя его пудовые кулаки крушили кости и без усиления, но с кастетами он становился абсолютной машиной разрушения. Даже когнаты уходили в сторону, когда встречались ему на пути.

Дураком при этом Кастет не был. Он сразу смекнул, что с Магаласом лучше сотрудничать и… делиться. Поэтому его люди спокойно собирали дань с ремëсленников, «охраняли» торговцев и выполняли некоторые деликатные поручения своего босса. В целом ничего сложного, но это позволяло им быть невидимыми для блюстителей порядка и, при этом, кататься, как сыр в масле.

Сейчас Кастету необходимо устранить препятствие в виде руинной шпаны, убрав их нового лидера. Его можно устранить и физически, и вряд ли это составит больших трудов, но ему, лидеру группировки, необходимо тоже поддерживать свой статус и утверждаться, а просто свернуть этому жалкому цыплëнку шею – это слишком… просто. Кастет знает как поступить. Он унизит этого выскочку. Унизит так, что даже его подчинëнные станут плеваться, сами же его и порешат. А сломать этого сопляка – раз плюнуть. Приходилось колоть орехи и покрепче.

– Кто тут у нас прячется? – протянул Кастет, хрустя сапогами по слоям мусора на полу. Взгляд его окинул помещение и остановился на худенькой, сгорбленной фигуре в капюшоне. Из тени вышли и сблизились с ней ещё четыре такие же тщедушные фигурки. Кастет в голос заржал, тыкая в них пальцем, – это ты Клюв? – отсмеявшись, спросил он, – нет, ты скорее дохлая селëдка. – он презрительно сплюнул под ноги, – как ты сюда дополз вообще из своих руин и не сдох по дороге? А это твои щенки? И вы всерьёз думаете, что вас кто-то боится? – он сплюнул теперь под ноги Клюва.

За спиной Кастета встали его амбалы, под стать ему самому. На довольных лицах ухмылки. Предчувствуют развлечение и не видят абсолютно никакой угрозы.

Пальцы левой руки предательски задëргались, предупреждая о приближающемся приступе боли, а пальцы правой впились во флакон с обезболивающим, настойкой мака. Боль проснулась, зафиксировала свой взор на Стрижатке и потянулась своими когтистыми лапами.

– Да сними ты свой капюшон, – шагнул к нему Кастет, – когда с тобой взрослые люди разговаривают.

Он смахнул с парня капюшон, обнажив его увечья.

– О! Да ты ещё и урод! – поцокал языком амбал, – я думал люди врут, но ты правда клюв, не человек, не животное даже, просто – клюв на тоненьких ножках. – вновь заржал Кастет.

Засмеялись в голос и его сопровождающие. Один из них руками попытался изобразить птичий клюв, что вызвало новый приступ смеха.

– Где мои люди? – морщась от накатывающей боли, тихо спросил Стрижатка.

Кастет пнул старую деревянную бочку, развалив её в щепу и, сплюнув, на штанину подростка, нарочито весело спросил:

– Какие люди? – развëл он руками, – а, те два шакалëнка? Так поди рыб уже кормят под причалами. Или крабы их уже съели, не знаю…

Боль набатом ударилав голову, взгляд поплыл. Силуэт собеседника начал смазываться. Руки машинально выдернули пробку из флакона и опрокинули содержимое в рот. Вроде отпускает. Тише, тише, Стрижатка…

– Что ты там пьëшь? – засмеялся Кастет, – это тебе мамка молоко сцедила?

Вновь взрыв хохота. А боль поглотила разум. Стрижатка завыл и завалился навзвичь, трясясь в конвульсиях. Изо рта обильно пошла пена.

– Да он у вас ещё и больной, – пнул его ногой Кастет, замечая слëзы ярости на лице у одного из подростков.

Внезапно Стрижатка затих. Его видящий глаз подкатился и помутнел, а второй, невидящий, наоборот обрëл осмысленность и разумность.

Клюв поднялся. Оглядел Кастета белым, невидящим глазом, по-птичьи наклоняя голову, и резко, слишком быстро для человека, вцепился тому в глотку. Здоровяк захрипел и замахал руками, но Клюва там уже не было. Совершая очень быстрые движения, не человеческие, а скорее какие-то, как у древних хищных птиц, он с лëгкостью увернулся от ударов кулаков-кувалд Кастета, способных разбить ему череп вдребезги, зашëл тому за спину, запрыгнул на плечи и с хрустом развернул ему голову в обратную сторону.

Оттолкнувшись от падающего тела, Клюв перескочил на поперечную балку и спрыгнул оттуда на второго бандита, повторив манëвр.

Только сейчас лица оставшихся амбалов начали вытягиваться, глаза удивлëнно округляться. Один из них выхватил нож. Но Стрижатка уже сорвал с балки ржавую цепь с крюком и, обернув вокруг шеи третьего, поднял того над полом, используя своë тело, как противовес. Его беспризорники, подобно стае голодных волчат, бросились в атаку.

– Клюв! Нет! – крик. Мелькнувшая тень, сверкнувший клинок. И холодная сталь вонзилась в живот Власока, заслонившего Стрижатку.

Беспризорники втроём забивали пятого бандита. Кто чем. Всем, что под руку попало. Клюв поднырнул и растопыренной пятернëй ткнул амбалу с ножом в глаза. Тот дико заорал, отшатнувшись и закрывая лицо ладонями.

А потом Клюв пришёл в себя. Вместе с осознанностью и зрением в видящем глазе пришла и дикая усталость. Он опëрся рукой в красное мессиво, совсем недавно бывшее головой человека, собираясь с силами.

– Они ранили Власока!

– Они пришли с оружием!

– Нарушили договор.

Гомонили без умолку беспризорники. Власок лежал, свернувшись калачиком, тихо поскуливая от боли и страха. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы всё понять. Недалече, как прошлой весной точно такую же рану в стычке с дикими кочевниками получил Крадомир. И его тогда выхаживал родовой знахарь. Умеющий и знающий многое, спасший не одного родовича от верной смерти. Но живот Крадомира вздулся, стал чëрным. Он кричал от нестерпимой боли несколько дней. Не помогало ничего. И всё равно умер, намучавшись.

– Мы отомстим за тебя, брат, – тихо сказал Стрижатка. Выдернул нож из живота Власока и резким движением воткнул его тому в грудь, – а теперь спи.

Власок. Худенький подросток. Навязчивый и часто без причины слишком весëлый и восторженный, что очень раздражало, вызывая приступы боли, но такой надëжный и, как оказалось, искренне преданный. Настоящий и единственный друг в этой беспросветной тьме, как лучик света, которому, по сути, неоткуда здесь взяться. И вот он угас. Угас навсегда. Не влетит больше в комнату, рискуя получить башмаком по бестолковой голове.

Глядя в помутневшие глаза Власока, Клюв тихо, но очень твëрдо, как шелест меча, вынимаемого из ножен, произнëс:

– Всех, кто носит зелëные ленты, как у этих, – он показал на убитых бандитов, – всех, до единого! Всех к праотцам!

Совещание в Башне Судеб, в относительно небольшом кабинете, собрало все высшие чины государства. В центре помещения разместился огромный массивный дубовый стол с разложенной картой обитаемых земель и куча свитков. Во главе стола на постаменте был установлен трон Соларха. Из-за его спины через огромное мозаичное окно с изображениями сцен побед предков нынешнего повелителя, проникал свет, окрашенный в разные цвета и играл бликами на лицах собравшихся, дорого одетых, обступивших стол со всех сторон, высоких чиновников.

Соларх сделал знак стоявшему рядом с троном императорскому хартуларию и тот, взяв с подноса раба свиток, зачитал:

«Его Величеству Соларху Эоссии. В свете событий у Чëрных Столбов Алтея требует немедленной аудиенции для возврата незаконно присвоенного артефакта. Отказ будет расценен, как объявление войны.

Посол Алтейской империи, громил алтейского Синклита Веридон Лукреций Филострат».

Правитель Эоссии обвëл собравшихся тяжëлым взглядом и спросил:

– Что скажете?

Человек в дорогих изящных доспехах приложил руку к груди и совершил неглубокий поклон:

– Солнцеликий, алтейцы откровенно наглеют. Они крайне активны на наших границах. По сообщениям разведки их гарнизоны увеличились в численности в два раза, а в море на рейде, в трёх днях пути от Ауроры, стоит их флот с алтейским огнëм.

Соларх взял свиток у хартулария, повертел в руках, изучая печать Синклита:

– Что скажете по поводу артефакта?

Вперёд вышел Кириад. Сегодня его шею украшала массивная золотая цепь с золотой же печатью Эоссии.

– Повелитель, эту операцию спланировал и провëл совместно с Дорикратионом и Диаэтнерионом я лично. Задумка была проста: нанять уроженца Алтеи на службе Хузгарда, пообещать золото и титул, и заполучить с его помощью контроль над восточными территориями, называемыми Великой Степью. Наëмник прекрасно справился с первой частью задания, но вмешался ряд факторов – он потерял сам символ власти, ради которого всё и затевалось, и оказался двойным агентом, нанятым ещё и Алтеей со схожим заданием. Кроме того, из-за неучтëнной в планировании случайности, артефакт попал в руки к торенским наëмникам, которые сейчас находятся в нашем порту.

– Мы контролируем этих наëмников?

– Мы работаем над этим. – ушëл от прямого ответа Кириад.

Соларх кивнул.

– Хорошо, протосеваст. Организуйте аудиенцию с нами этому выскочке Веридону.

Глава Третья. Тени Аурóры

Над Ауророй сгущались тучи. Но они не были похожи на дождевые облака, скорее на дымы пожарищ.

Воздух в Зеркальном зале пропитан ароматом жасмина с металлическим привкусом напряжения. Стены из перламутровых панелей отражали и преломляли лица присутствующих, будто обнажая двойственность их намерений.

Соларх, облачëнный в пурпурную мантию с золотым шитьём и венец с жемчугами, восседал на роскошном пурпурном троне, окружëнный варварскими послами, одетыми настолько пëстро и ярко, что издали больше они походили на стайку диковинных птиц, нежели на дипломатов.

Веридон, в сопровождении двух иргарриев и нескольких специалистов по Эоссии, а также толмача и писаря, стремительно влетел в зал. Только его ослепительно белая тога мелькнула пурпурной полосой. Отражëнный от зеркальных стен свет заиграл в гранях его увесистого медальона – золотого, распластавшего крылья, орла, устремившего взор на запад. Без поклона он заговорил сразу:

– Ваши наëмники незаконно завладели артефактом, принадлежащим Алтее. Я, от лица Алтейской империи требую вернуть имущество.

Соларх выжидательно, внимательно смотрел на него своим знаменитым взглядом, от которого всем хотелось укрыться, как можно скорее, да хоть сквозь землю бы провалиться. В Эоссии этот взгляд могли выдержать только несколько человек – пальцев одной руки хватит пересчитать. Остальные опускали глаза, пытались сгорбиться, съëжиться, стать как можно меньше и незаметнее.

Веридон распрямился, расправил плечи и уставился Соларху в точку между бровями. Правда пальцы его при этом до кровавых следов впились ногтями в ладони. Он с ужасом начал ощущать, как глаза медленно наполняются предательской влагой. Соларх еле заметно усмехнулся – слегка дрогнул уголок рта.

– А, если не вернëм? То война?

Громил вздрогнул. Он расчитывал совсем на другую реакцию. Или Эоссия ищет повод для войны? Тогда он не совсем удачно им его подкидывает своим требованием. Только пожилой писарь с седой острой бородкой из его свиты, опустив голову, будто в жесте почести, тихо улыбается. Пока всё идёт точно по его плану. Иначе Соларх и не мог отреагировать на письмо от Веридона, которое он аккуратно подменил своим с угрозой войны.

Почувствовав, что контроль ускользает, громил сделал резкий шаг вперёд. За его спиной вздрогнул от неожиданности писец и выронил свитки на пол. На помощь ему коршуном ринулся раб, стоявший возле стены. Веридон, пытаясь сохранить твëрдость, но всё же подрагивающим голосом, возможно от ярости:

– Война? Нет, Солнцеликий. Это будет не война, это будет урок. Урок, который Алтея преподаст тем, кто крадëт её имущество.

Соларх, пристально глядя на посла, медленно поднялся с трона. Его тень, удлинëнная светом из мозаичного окна, накрыла Веридона, будто физически подавляя его:

– Подай сюда! – крикнул он рабу, который схватил свиток и держал его в протянутой руке перед пожилым писарем. Тот безмолвно повиновался, – урок? – с усмешкой спросил правитель Эоссии, ломая печать, – твой Синклит уже платит «уроки» варварам за безопасность границ. Или ты думал, мы не знаем о ваших тайных караванах с золотом?

Веридон побледнел. Пальцы разжались, оставив на ладонях кровавые полумесяцы. Он обернулся к своей свите, ища поддержки, но увидел лишь опущенные головы. И только пожилой писарь, Касий кажется, из купцов вроде, как он в свите, вообще, оказался? И только Касий едва заметно кивнул, как бы говоря: не бойся, дожимай их. Веридон почувствовал горький привкус на языке – тот самый чай, который подал Касий перед аудиенцией. Мысли спутались, а гнев вспыхнул, как алтейский огонь.

– Наш флот в двухдневном переходе от вашей столицы! Уже завтра от Ауроры могут остаться только дымящиеся руины. – Теряя контроль, с яростью выпалил громил.

Соларх пробежал свиток глазами, передал его Кириаду и картинно захлопал в ладоши. Его тень из-за преломления света в перламутровых стенах, как будто обросла шипами.

– Браво, посол. В моём дворце лицо, представляющее Алтейскую империю, угрожает уничтожением моей столицы.

А Кириад развернул свиток и зачитал:

– Пятый и шестой имперские Мраки в новолуние атакуют эосские форпосты в Тратии. Командующий сухопутными силами «Север» Марк Аврипод.

– Это… Это… – Растерянно протянул Веридон, вновь оглядываясь на свиту, но теперь все головы понуро опущены, – это провокация… Возможно, Хузгард…

– Хузгард за сотни лиг отсюда, – перебил его Кириад, – а вы здесь, пугаете нас войной и планируете атаковать нас.

– Мы уходим. – громил резко крутанулся на месте, но запутался в собственной тоге, едва не растянувшись на полу. Его поймали и удержали от позорного падения его иргиаррии,– ваше высокомерие погубит Эоссию, Солнцеликий, – уходя, бросил он, – когда наши керамиды войдут в гавань, вы вспомните этот день.

Когда алтейцы ушли, Соларх опустился на трон, замечая на полу затоптанный золотой медальон с алтейским орлом:

– Соберите весь наш флот, – обратился он к дорикратору, – при необходимости мы должны любой ценой потопить алтейские корабли. – Он поправил венец, – усильте пограничные гарнизоны, перебросьте часть войск из Номадии в Тратию. И пошлите гонцов в Торению, нам понадобятся их наëмники.

– А ещё нужно найти того раба, – добавил Кириад, – как-то он очень точно подхватил нужный свиток.

Руины. Руины – даже не трущобы. В трущобах как-никак живут люди, имеют какие-то свои клетушки-коробки, своë жильë, угол. У многих есть семьи, надежды, мечты… В руины же не заходят даже бродячие собаки. Весь самый отъявленный сброд столицы собран здесь. И терять местным жителям абсолютно нечего. К тому же часть городских стоков собиралась тут же, в подземных ëмкостях. Поэтому ароматы стояли крепкие. С непривычки обычный городской житель долго находиться в руинах не мог.

В полуразрушенном здании, очень красивом ранее, с лепниной и скульптурными композициями, ныне сером и безликом, возле начерченой углëм на стене карте подземных коммуникаций, собралась группка тощих подростков. Среди них выделялся лишь один седобородый старик.

– Вот здесь вход в ваше поместье, – поставил старик крестик на карте, – там будет решëтка и узкий лаз в винный погреб. – Он оглядел худых, как воробьëв, ребят, – но вы пролезете. Дорога вам знакома, не раз там ходили. Если пройти дальше, выйдете в порт.

Стрижатка кивнул:

– Хорошо, старик, пойдëшь с нами. Если там будет засада, то… – он многозначительно повертел в пальцах узкую, но длинную заточку, с рукоятью замотанной тряпицей.

За последние несколько суток его беспризорники выследили и вырезали почти всю банду безвременно почившего Кастета, везде оставляя свой знак мести – крысиную голову или крысиный череп. Но в процессе этого увлекательного действа появилась новая информация, что за Кастетом стоит некий Магалас, живущий на роскошной вилле в элитном квартале. Более того, один из пленных и замученных бандитов перед тем как воссоединиться с пращурами орал что-то про степняков-рабов и девку с родимым пятном в виде звезды на запястье. Стрижатка невольно скосил глаз на своë запястье – на нём тоже чëтко виднелось родимое пятно, как звезда. Но бандит толком ничего не знал и было принято решение нанести визит его боссу.

Крысиной тропой, как беспризорники звали городские канализации, добрались быстро. Благо все стены испещрены символами, ведомыми лишь тем, кто их оставил, но указывающие направление чëтко.

Некоторая сложность возникла с решëткой, вмурованной в стену на неудобной высоте. Но парни справились и с ней. Встав друг другу на плечи, выкорчевали опорные камни и, орудуя металлическими прутами, как ломиками, вынули решëтку.

Далее, оставив деда-проводника в погребе под присмотром двух беспризорников, расползлись по поместью. Луна ещё не взошла и тусклый свет давали только редкие факелы и дорогие свечи в коридорах. Скользя тенями, они не щадили никого из тех, кого встречали, будь то охранник или служанка.

Стрижатка нашёл дверь в кабинет хозяина и бесцеремонно ворвался внутрь. Помещение оказалось очень хорошо освещено люстрой с, наверное, сотней свечей. За массивным дорогим столом сидел пухлый человек в белоснежной тоге,на шее сверкала толстая золотая цепь, а на пальцах множество перстней, и ковырялся в наваленных кучей свитках. Рядом на дорогом, обтянутом шëлком, стуле сидел другой человек в шерстяной тунике с серебряным кубком в руке.

Увидев незваного гостя, оба резко вскочили с вытянутыми лицами. Стрижатка, не останавливаясь, по ходу движения ткнул заточкой в печень человеку в тунике и, выдернув оружие, с размаха пригвоздил правую руку пухляша к столу.

– Сидеть! – рявкнул он.

Человек в тоге, скуля от боли и ужаса, покрывшись испариной, рухнул обратно в кресло, теребя колокольчик вызова охраны. Или прислуги. Отчëтливо запахло мочой.

– Хоть обзвонись, – рассмеялся ему в лицо Клюв, – хочешь, можешь даже поорать, – и начал шевелить заточку, как рычаг в ране – человек завопил, откинулся на спинку, пытаясь левой рукой отстранить пришедшего монстра, – никто тебя здесь уже не услышит.

Стрижатка выдернул заточку и с силой воткнул в плечо своему визави. Потом резко и сильно ударил его ногой так, что тот опрокинулся вместе с тяжёлым креслом и, по инерции, перекувыркнулся через голову. Засеменил ногами, пытаясь отползти в угол. Замечая из-под стола, как его посетитель уже затих в луже чего-то красного, то ли крови, то ли расплескавшегося из серебряного кубка вина.

Клюв навис над ним, по-птичьи разглядывая единственным глазом. Как птица смотрит перед тем, как склевать червяка.

– Ты Магалас? – тот мелко и быстро закивал. – Это хорошо. Ты хотел убить «Клюва»?

– Нет, нет, нет… только поговорить, это этот дуболом Кастет, это он всё.

Стрижатка почувствовал прикосновение боли к вискам. Лоснящееся лицо босса бандитов начало расплываться. Он зарычал, злясь на несвоевременный приступ и нанëс тому несколько сильных ударов. Болью в кулаках после столкновения с костями черепа, пытаясь загасить боль головную. Тихо, Стрижатка, тихо…

Вроде отпустило. Залитый кровью Магалас отдыхал, потеряв сознание. Клюв поднялся и подошёл к столу, разгрëб рукой свитки.

– Алхимик! – позвал он единственного умевшего читать беспризорника. В той, прошлой жизни, он был учеником настоящего алхимика, но оказался на улице после внезапной кончины своего учителя. – Посмотри здесь, может есть, что важное.

Подросток принялся бегло изучать документы.

– Вот, – сказал он, – списки рабов, проданных на рудники, – он начал зачитывать, – номер один: Арас, сын Арамира… Номер четырнадцать: Стрижатка, сын Хавана; номер пятнадцать: Далила, дочь Хавана…

Клюв выхватил свиток и коршуном накинулся на лежащего Магаласа. Пнул его ногой, так что тот заскулил, пытаясь сжаться в комочек, и затряс документом перед его лицом:

– Где эти люди? – кричал Клюв, выдернул свою заточку и несколько раз воткнул в бедро Магаласа, – где они?

– На рудниках! – завизжал от ужаса и боли криминальный босс, – перепродал на рудники. Только трёх девок, самых красивых – в «Феникс».

– С таким пятном была? – показал Стрижатка запястье.

– Была, была, – закивал босс, – красивая… Кричала сначала, плакала, но потом вроде смирилась…

Лучше бы он этого не говорил. Из белого невидящего глаза на Магаласа взглянул хищник. Тихо, Стрижатка, тихо…

– Все уходим! – поднялся Клюв, – ничего отсюда не брать! Уходите, я догоню.

Он спрятал заточку и вынул широкий и острый, как лезвие, нож. Повернулся к Магаласу. Тот сразу всё понял…

– Я дам золото! – истошно заверещал он, переходя на истеричные повизгивания, – много золота, кучу золота!

Стрижатка скосил взгляд на заляпанные кровью свитки:

– Только это «золото» меня интересует.

– Я их выкуплю! Я всех освобожу!… Нет, не надо… – плакал, размазывая слюни и сопли Магалас.

– Они кричали. Теперь покричишь ты. – нехорошо улыбнулся лицом-шрамом страшный посетитель.

Беспризорники покидали роскошную, утонувшую в крови, виллу, ныряя по-змеиному в узкий лаз. Стрижатка, уходя, обернулся – в глубине кабинета, копошилась, путаясь собственных кишках, бывшая гроза всего теневого мира столицы Эоссии, а, возможно, и доброй половины обитаемого мира.

– Никто не уцелеет, – хмуро проговорил Клюв. А на добротном, дорогом столе осталась одиноко лежать крысиная голова.

Жители трущоб говорят, что если ад существует, то городские руины – это его самая жëсткая версия, а им самим бояться нечего, они и так уже живут в филиале ада на земле.

Запах дыма от догорающего костра смешивается с плотной вонью канализации. Лучи заходящего солнца скользят по стене сквозь многочисленные проломы и трещины. Сырые стены почти полностью покрыты угольной росписью – нарисованы карты, планы, схемы передвижения. В центре помещения худой подросток в рваном грязном плаще сортирует своë нехитрое имущество, приговаривая:

– Две дымовые, одна хлопушка… Яд. Яд, яд, куда я дел яд?

Клюв вышел из тени. Ободряюще похлопал Алхимика по плечу и ткнул заточкой в карту:

– Завтра с утра девка опять пойдёт на рынок. С ней будут двое: старый хромой ветеран и молодой щëголь. – бросил взгляд единственного глаза на тоненькую фигурку в капюшоне, точившую кинжал, – ты уверена, Тень?

Та отложила точильный камень, проверила качество заточки, приложив лезвие к ногтю и ответила:

– Следила три дня. Каждый раз одни и те же: хромой старик-ветеран и молодой. Молодой меч носит, но не точно, что умеет пользоваться…

– Считаем, что умеет, – перебил Клюв, потирая висок, горящий, словно раскалëнный гвоздь вставили. Кое-как сросшиеся кости черепа начинали пульсировать в такт ударам сердца. Он сжал заточку так, что острые грани впились в живую плоть и лишь сосредоточение на этой новой боли помогло удержаться от крика и балансировать на грани потери сознания.

– Клюв, может настойку мака? – обеспокоенно спросил Алхимик, заметивший его состояние.

Стрижатка отмахнулся.

– Нет. Мне нужна ясность. – он ткнул заточкой в карту, – вот здесь, в рыбных рядах, – он перевëл заточку на самого младшего и тощего беспризорника, который сидел на брëвнышке и отчаянно дрожал то ли от холода, то ли от страха, – Воробей, ты подойдëшь к хромому и спросишь дорогу… К цирюльнику. Отвлечëшь. Скажешь, у мамы зуб болит или ещё что придумаешь. В это время, Тень, ты подрежешь сумку у девки, так чтобы её травы рассыпались. Когда она наклонится, вот, – он бросил ей мешочек, – знаешь, что делать.

Девушка поймала мешочек и понюхала:

– Мандрагора?

– Да, – нахмурился Клюв, – долго не держи – выключишь. Не убъëшь. Наверное. – он перевëл взгляд, – в это время Алхимик бросает свою хлопушку и дымовуху, а Громила поджигает лоток с сетями. И помогают тащить девку.

– Так, – Громила, самый старший из них, в былом подмастерье кузнеца, поднялся, разминая свои могучие плечи, – а, если молодой рванëт за ней?

– Остановим его. Я буду рядом.

– Стражу я, если что уведу, – тоже поднялась Тень, пряча кинжал в складки плаща, – а, если щëголь, выхватит меч? Ты уверен, что не резать?

– Не его кровь мне нужна, – вновь сжал свою заточку до белых костяшек Клюв, – этих только оглушать.

– А, если… – подал дрожащий голосок Воробей, – а, если меня схватят?

Стрижатка вновь перевëл на него остриë заточки. Малыш неосознанно вздрогнул и отшатнулся.

– Ты беги к канализации за мясными рядами. Помнишь, как от Собачника убегал?

Тот, сглотнув, кивнул.

– Помню…

– Вот. И встретимся здесь. После захвата девки, уходим через люк у кожевника. Алхимик там бросит едкие дымовухи, уйдëм. Всё, теперь всем спать. На рассвете выходим.

Солнце движется к зениту, предвещая довольно знойный полдень, но под пологами, натянутыми над торговыми рядами, сохраняется полумрак. Запах рыбы, кажется, пропитал всё пространство. Рыба свежая, солëная, жареная, маринованная, сушëная, копчëная, чего здесь только нет. Навалена кучами на прилавках, утрамбована в бочки, висит ожерельями на верëвочках. И везде стаями вьются жирный наглые мухи, создавая непередаваемую какофонию звуков, вкупе с гомоном разноголосой многочисленной толпы, криками торговцев, зазывающих к своим прилавкам, руганью покупателей, бранью грузчиков и щелчками плетей надсмотрщиков рабов. Под ногами хлюпающая грязь, смешанная с рассолами, маринадами и кровью от разделки тушек.

Клюв пристроился у входа в ряды, возле стеночки, бросив перед собой тюбетейку и изображая нищего слепого. Капюшон Тени мелькал иногда в толпе, но на считанные мгновения, тут же растворяясь в людском море. Громила стоял возле прилавка с рыболовными сетями, с видом скучающего зеваки делал вид, что изучает товар. В одной руке он держал склянку с рыбьим жиром, который якобы купил только что. Нужен жир для того, чтобы облить прилавок перед поджогом. Так лучше займëтся пламя и даст много вонючей копоти – как раз то, что нужно. Под накидкой висело привязанное на шнурок огниво. Алхимик, пряча пол плащом дымовую шашку, схоронился между бочек с сельдями. Воробей, дрожа от страха и внутреннего напряжения, замер возле лавки с копчëностями. Остальные беспризорники распределились равномерно по рынку, на случай подстраховки, если у основном группы что-то пойдëт не так.

Мимо Клюва, как галеры, чинно прошествовали две дородные тëтки с корзинками:

– А Магаласа-то нашего убили, – сказала одна.

– Да ты что?! – округлила глаза вторая, – а кто?

– Неизвестно, но люди говорят, видели, как человек-птица спустился ночью с неба, перебил всех и улетел обратно.

– И поделом ему, кровопийце…

Совсем рядом с Клювом крупная серая крыса, методично обгладывала рыбину.

«Мы как они, – подумал Стрижатка, – проклятые, но свободные».

Ласлава появилась в сопровождении двух воинов. Как и говорила Тень, её сопровождал седовласый хромающий ветеран, опирающийся при ходьбе на посох, но с цепким взглядом матëрого волка. На поясе короткий торенский меч. И юнец с недавно пробившимся пушком над верхней губой. Стало понятно почему Тень назвала его щëголем – вырядился в позерскую кожаную безрукавку с металлическими бляшками, на руках кожаные наручи и перчатки, на ногах яркие синие шерстяные штаны и начищенные сапожки, а меч висит в, украшенных разноцветными лентами, ножнах. Взгляд гордый, будто ему доверили охранять самого императора, рука лежит на навершии меча. Как бы этакий бывалый воин на ответственном задании.

Клюв два раза ухнул совой. Так делали старшие в степи, подавая друг другу сигналы. И Воробей бросился к хромому, хватая его за плащ:

– Дядька, дядька! Где цирюльник? Помоги, дядька, – скороговоркой затараторил он, – у мамки зуб, где цирюльник, дядька? Он поможет?

Ветеран отмахнулся от мальца:

– Пшëл прочь.

Воробей отшатнулся и пока соображал, как поступить дальше – бежать или продолжать, его схватил за руку щëголь:

– А ну стой, – сказал молодой воин, его смутила бледность Воробья и его дрожание, как у листа на ветру, – ты откуда взялся, крысëныш?

Воробей захлопал глазами, стремительно наполняющимися слезами и задëргался, пытаясь высвободиться.

– Пусти!

– Попался.

Тут из толпы тенью выплыла Тень, проходя за спиной щëголя звонко «обронила» горсть медяков, переместилась в сторону и, обходя Лаславу по кругу, заточенным до остроты бритвы, кинжалом срезала ремень её сумки.

Услышав сову и отсчитав десять ударов сердца, Громила выплеснул рыбий жир на прилавок и чиркнул огнивом, высекая сноп искр.

Толпа бросилась собирать «обронëнные» монеты, толкаясь и гомоня, чем не преминул воспользоваться Воробей. Когда щëголя толкнули в спину и его хватка на какое-то мгновение ослабла, он сумел извернуться и скользнул ужом прямо по грязи между ногами многочисленных посетителей рынка. Ласлава охнула, пытаясь поймать сумку, но та кулем шлëпнулась на мостовую, вывалив ценные травы и снадобья в слякоть.

Алхимик поднялся и швырнул «хлопушку». Беспризорники заранее закрыли глаза и уши, и вспышка ослепила всех остальных, а оглушительный хлопок стал началом паники и давки в торговых рядах. Следом Алхимик бросил «дымовуху», чей дым смешался с копотью от горящих снастей и создал плотный, плохо проницаемый туман. Торговцы уже бегали, пытаясь тушить начинающийся пожар, покупатели изо всех сил стремились покинуть опасную территорию. Шум, гомон, давка, паника.

– Пожар! Пожар! – заорал Клюв, подогревая толпу, – мы все умрëм!

Ласлава наклонилась, пытаясь собрать свои рассыпавшиеся покупки и тут, совсем рядом взорвалась «хлопушка». Девушка оглушëнно присела, ничего не видя перед собой, только светлый фон и слабо угадываемые очертания. Вдруг её обхватила сильная рука и прижала к лицу мешочек с мандрагорой. Она вскрикнула, дëрнулась, инстинктивно набирая полные лëгкие воздуха и обмякла, повисая на чужих руках.

Клюв уже рядом и помогает Тени тащить потерявшую сознание Лаславу. Молодой воин из её сопровождения, стоя на четвереньках, надрывно кашлял от едкого дыма. А ветеран, прикрыв глаза ладонью и наскоро проморгавшись, уже всё видел. Он коротко размахнулся посохом, как алебардой сверху вниз ударил Клюва по голове.

Мир вокруг расцвёл яркими искрами, закружился хоровод из разноцветных звëздочек, один миг и мир стал белым. А невыносимая боль взорвала череп изнутри.

– Нет! – услышал Стрижатка собственный крик, – только не сейчас.

Он осознал себя лежащим на мостовой, захлëбывающимся пеной. Из невидящего глаза уже выглядывал на мир хищник.

– Нет! Нет! Нет! – закричал Клюв, обхватив голову руками. А хромой солдат уже заносил посох для повторного удара.

Спас его Алхимик, ударом ноги опрокинувший бочку с сельдью под ноги ветерана. Тот потерял равновесие из-за удара скользких рыбин и рухнул навзничь с высоты своего роста.

Тень бросила Лаславу, возвращаясь на помощь Стрижатке, но он оттолкнул её с криком:

– Девку, девку тащи! – а его самого уже подхватывали под руки Громила и Алхимик, устремляясь к точке эвакуации – лавке кожевника. Позади пыхтела Тень под тяжестью пленницы.

Молодой воин, откашлялся и потянул меч из ножен, левой рукой вытирая слëзы от дыма. В густом сером тумане он отчëтливо увидел серый плащ, волокущий Лаславу. Он прыгнул вперëд и, отточенным движением, как на многочисленных тренировках сделал выпад, нанося колющий удар, способный пробивать доспехи.

Но тут ему на спину стремительно вскочило что-то яростно визжащее и впилось зубами в правую руку. От неожиданности и боли, юноша вскрикнул, удар ушёл немного в сторону. Он развернулся, стряхивая с себя напавшего и рубанул мечом наотмашь.

– Ах ты, крысëныш! – выругался он, глядя вслед теряющемуся в дыму Воробью. Только кровавая дорожка на грязной мостовой осталась. Но нужно спасать Лаславу. И юноша помчался в сторону, куда ушли с ней беспризорники. Едва не свалился в открытый люк, из которого валили густые клубы едкого дыма.

– Я вас достану, крысы! – прошептал он, стряхивая кровь с меча.

Глава Четвëртая. Крысы и совы

Империи. У каждой империи своя судьба и предназначение. И свой путь. Как у человека. От момента рождения и до последнего этапа в её истории. Будь то гибель или перерождение во что-то новое. Но что такое судьба отдельно взятого человека глазами империи? Мгновение. Пыль. Муравей под ботинком, которого никто даже не заметит.

Тело лежало на носилках прямо посреди тронного зала. Рядом с задумчивым видом стоял протосеваст Соларха Кириад Феоктент. Сам Соларх восседал на троне и, подперев голову, вопросительно смотрел на своего помощника.

– И для чего здесь «это»? – поморщившись, наконец спросил правитель Эоссии.

Кириад скинул покрывало и показал небольшую ранку, как просто царапину, подмышкой.

– Солнцеликий, это тот самый раб, который подал тебе алтейский свиток. Мы долго его искали, думали сбежал, а он, оказывается, всё это время был совсем рядом. Нашли по запаху в подсобке, – Феоктент почесал переносицу, – я говорил с нихтиархонтом, по его словам, убить таким ударом способны только его лучшие силентиарии. И то таких мастеров кинжала всего несколько человек в империи. А рядом с телом нашли это. – Он с лëгким поклоном передал Соларху золотую монету с профилем алтейского императора.

Правитель повертел в пальцах монету, отметив царапину в виде полумесяца.

– Нас пытаются столкнуть лбами, – сказал он.

– Да, Солнцеликий, – согласился Кириад, – монета алтейская, эта царапина – символ агентуры Хузгарда, раб убит прямо во дворце под носом у стражи. Они подобрались слишком близко.

– Найди того, кто это сделал.

Феоктент склонил голову.

– И ещё, – побарабанил Соларх пальцами по подлокотнику трона, – кто убил этого… как там его… Магаласа? Алтейцы?

– Уверен, что нет, – возразил Кириад, – не их почерк. Возможно акция устрашения Хузгарда, но вряд ли. Магалас был нужен им. Через него шëл нелегальный поток рабов в обе стороны.

– Кто-то из наших? Тайный мститель?

– Нам убирать его тоже не выгодно – проще контролировать одного Магаласа, чем десяток отморозков, режущих друг друга. Месть – такой вариант рассматривается, но не как основной. Думаем, что просто их внутренние разборки.

– Разберись с этим. – приказал повелитель, – мы должны гарантировать безопасность жителей Райского Сада. Это залог стабильности государства.

Кириад поклонился. Ему было плевать на криминальные разборки, но его, как и повелителя тревожило, что это всё произошло в элитном районе города и никто ничего не заметил, не видел, не слышал. Так нельзя. Так к кому угодно могут прийти в следующий раз. Этот случай требовал показательного ответа неповоротливой, но могучей машины империи.

Гибель же раба встревожила и лично его. Оказалось, что чужой убийца спокойно хозяйничает на их территории, в святая святых. Под следующим ударом может оказаться даже он сам.

Однако маховик войны уже запущен. И отыграть назад не получится. Ни у Эоссии, ни у Алтеи. Весь вопрос лишь в сроках. И ещё бóльший вопрос: кому это выгодно?

Подземные тоннели дышали сыростью и затхлостью. Где-то капала вода, где-то бежала ручейками прямо по чëрным стенам и сливалась в центре с нечистотами, мерно текущими в сторону руин. В дрожащем свете факела настороженно мелькали попискивающие серые тени потревоженных крыс.

Клюв шёл впереди. До боли сжимая острые грани своей заточки, так как боль головная отдавала раскалëнным металлом, с каждым шагом впиваясь глубоко в кости черепа. За ним ковыляла Тень, прижимая руку к кровоточащему боку. Её лицо, обычно бесстрастное, кривилось в гримасе страдания. Ласлава, следуя позади со связанными руками, ловила каждое её движение взглядом.

– Всё, привал, – тяжело рухнул на сырой пол Клюв.

Беспризорники растянулись вдоль стены, выбирая наиболее сухие места.

– Зачем я вам? – тихо спросила Ласлава, – чтобы обменять меня на Рамира?

Боль будто взорвалась в голове. Клюв подскочил и с криком сильно ударил кулаком в стену.

– Будь он проклят! – закричал он, – трус! Сбежал, когда нас убивали!

Ласлава вздрогнула от неожиданности. Беспризорники тревожно переглянулись. Забегали глазами в поисках убежища.

– Кто сбежал? – не поняла лекарка, – откуда?

Твой Рамир сбежал, когда нас убивали! А потом, когда мы гнили в рабстве, расслаблялся на кораблях под охраной!

Озарение коснулось лица девушки.

– Вы из его рода? – обрадовалась она, – он искал вас…

– Врëшь! – в бешенстве указал на неё заточкой Клюв, – ты всё врëшь!

– Нет, это правда, – смело возразила Ласлава, – мы нашли его едва живого. Из-за ранения он мог потерять руку, из-за потери крови и заражения, он еле выжил. Мама смогла вылечить его. Несколько дней он не приходил в себя, бредил, звал постоянно кого-то, то Силамира, то маму, то какого-то Стрижатку…

Детское имя, прозвище, уже давно забытое даже им самим, ударило кувалдой по ушам, проникнув вспышкой боли в глубины мозга и… мир стал белым.

– Клюв! Быстрее! – выхватил из сумки флакон с обезболивающим Алхимик, но тот уже завалился на спину, забившись в судорогах. Изо рта обильно пошла пена.

– Поздно. Разбегаемся.

Но Клюв уже поднимался рваными нечеловеческими движениями. Склонил голову, по-птичьи разглядывая оставшуюся стоять перед ним Лаславу своим невидящим глазом. Видящий глаз подкатился и был почти закрыт веком. Девушка смотрела на него без страха, с жалостью. И, вдруг, она запела. Запела нежную и мелодичную колыбельную песню древичей. Точно такую же, как ей пела её мама в детстве. И сделала шаг к Клюву. Он замер, будто обомлев. Песня древичей оказалась очень похожей на песню степичей. Так пели и ему. Мама, после и старшая сестра Далила… К горлу подкатил ком…

Ласлава подошла совсем близко и протянула связанные руки к его изуродованному шрамами лицу. Стрижатка замер, как птенец в гнезде. Тепло от её рук обожгло кожу, проникая всё глубже и боль пятилась, съëживалась, и отступала, не в силах противиться этому теплу. Этому жару, изгоняющему боль, уже ставшую самоей сутью сущности Клюва.

Он вдохнул ароматный, свежий воздух родной степи, густо настоянный на травах. Впитавший в себя свет ласкового солнца и силу земли, и сделал шаг, отворив полог шатра. Дом. Мама готовит что-то вкусное у очага. Лепëшки. Она повернулась и улыбнулась ему.

– Заходи, сынок.

– Мама… – пролепетал он, как маленький, уткнувшись в её, пахнущие дымом, волосы, – мама…

Слëзы катились по щекам у обоих. И у Клюва, и у Лаславы. Беспризорники осторожно возвращались.

– Что?! Как… Как она?! – едва не споткнулся Алхимик.

– Ложись, сынок, – распахнула постель из тëплых шкур мама и Стрижатка свернулся калачиком в уюте и безопасности.

Клюв заснул прямо на полу. Впервые без кошмаров, провалившись в крепкий, целебный сон.

– Как ты это сделала? – спросила Тень.

– Он очень сильно ранен, – устало присела рядом Ласлава, – как и Рамир. И их раны не лечатся микстурами. Покажи мне свой бок.

– Не трожь. – отшатнулась девушка.