Читать книгу Укоренение. Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человеку - - Страница 6

Понятие обязанности первично по отношению к понятию права. Понятие права подчинено понятию обязанности и связано с ним. Любое право действенно не само по себе, но только в силу обязанности, которой оно соответствует; практическое исполнение права исходит не от того, кто им обладает, но от других людей, которые признают себя обязанными чем-либо перед ним. Обязанность действенна с того момента, когда человек ее признает. Однако если какая-то обязанность не будет признана никем, она не потеряет ничего от полноты своего содержания. Право же, если оно никем не признается, не является чем-то существенным[33].

Это не означает, что люди имеют, с одной стороны, права, с другой – обязанности. Эти слова выражают всего лишь различия в точке зрения. Отношение между ними – это отношение между объектом и субъектом. Отдельный человек, рассматриваемый сам в себе, имеет только обязанности, среди которых находится некоторое число обязанностей по отношению к самому себе. Другие, если рассматривать их с его точки зрения, имеют только права. Он, в свою очередь, имеет права, когда рассматривается с точки зрения других, признающих определенные обязанности перед ним. Если бы какой-то человек был единственным обитателем вселенной, у него не было бы ни единого права, но были бы обязанности.

Понятие права, имея объективный характер, неотделимо от понятий существования и реальности. Оно появляется, когда обязанность нисходит в область фактов; следовательно, оно заключает в себе в определенной мере рассмотрение фактических состояний и частных ситуаций. Только обязанность может быть безусловной. Она находится в области, которая выше всяческих условий, ибо это область выше земного мира[34].

Люди 1789 года[35] не признавали эту область реально существующей. Они признавали лишь область человеческого. Поэтому и начали с понятия права. В то же время они пожелали выдвинуть абсолютные принципы. Это противоречие повлекло их к путанице языка и идей, многое из которой сохраняется и в сегодняшней социально-политической путанице[36]. Область вечного, всеобщего и безусловного отличается от области фактических условий, и к ней принадлежат иные понятия, связанные с самой таинственной частью человеческой души.

Обязанность связывает между собой только человеческие существа. Не существует обязанностей для коллективов как таковых. Но они существуют для всех человеческих существ, составляющих некую коллективную общность, служащих ей, управляющих ею, представляющих ее в той части их жизни, которая связана с коллективом, так же как и в той части, которая остается независимой от него.

Все человеческие существа связаны одними и теми же обязанностями, хотя этим обязанностям соответствуют различные поступки, смотря по ситуациям. Любой человек, кем бы он ни был, в каких бы то ни было обстоятельствах, не может устраниться от них, не совершив тем самым преступления, – исключая случаи, когда две реальные обязанности в фактическом исполнении оказываются несовместимы и человек бывает вынужден оставить одну из них без исполнения.

Степень несовершенства того или иного общественного строя измеряется количеством ситуаций подобного рода, которые заключает в себе этот строй.

Но даже и в этом случае имеет место преступление, если обязанность, которую пришлось оставить без исполнения, не только не исполняется на деле, но еще и отрицается.

Объектом обязанности в области человеческих дел всегда является человеческое существо как таковое. Мы несем обязанность по отношению ко всякому человеческому существу на основании лишь того факта, что оно является человеческим существом, не примешивая к этому никакого другого условия, и даже в том случае, если само это человеческое существо ни одной из таких обязанностей не признает.

Эта обязанность не основывается ни на какой-либо фактической ситуации, ни на законодательстве, ни на обычаях, ни на социальной структуре, ни на отношениях силы, ни на наследии прошлого, ни на предполагаемых исторических перспективах. Ибо никакая фактическая ситуация не может породить обязанность.

Эта обязанность не основывается ни на каком соглашении. Ибо все соглашения изменяемы по воле договаривающихся, тогда как в обязанности никакое изменение воли людей ничего изменить не может.

Эта обязанность вечна. Она отвечает вечному предназначению человеческого существа. Только человеческое существо имеет вечное предназначение. Человеческие коллективы его не имеют. Также и по отношению к ним не существует обязанностей, которые были бы вечны. Вечен лишь долг по отношению к человеческому существу как таковому.

Эта обязанность безусловна. Если она основана на чем-то, это что-то не принадлежит нашему миру. В нашем мире она не основана ни на чем. Это единственная обязанность относительно человеческих вещей, которая не подчинена никаким условиям.

Не имея определенного основания, эта обязанность имеет подтверждение в согласии совести каждого из людей. Она выражена в ряде наиболее древних письменных текстов, дошедших до нас. Она признается всеми, во всех частных случаях, когда против нее не восстают чьи-либо интересы или пристрастия. Именно отношением к ней измеряют прогресс.

Признание этой обязанности выражается – смутно и несовершенно (более или менее несовершенно в зависимости от случая) – в том, что называют «позитивным правом». В той мере, в какой позитивное право (той или иной страны или эпохи) находится в противоречии с нею, – именно в этой мере оно повреждено беззаконием.

Хотя эта вечная обязанность отвечает вечному предназначению человеческого существа, она не имеет это назначение своим непосредственным предметом. Вечное предназначение человеческого существа не может быть предметом никакой обязанности, ибо не подчинено внешним действиям.

То, что у человеческого существа есть вечное предназначение, налагает только одну обязанность: уважение. Эта обязанность исполняется только тогда, когда уважение выражается на деле, реально, а не фиктивно; а это нельзя произвести иначе, как посредством участия в земных потребностях человека.

Человеческая совесть никогда не разногласила на этот счет. Тысячи лет назад египтяне полагали, что душа не может быть оправдана после смерти, если не может сказать: «Я никого не оставил страдать от голода»[37]. Все христиане знают, что однажды им предстоит услышать из уст самого Христа: «Я был голоден, и ты не дал мне есть»[38]. Все представляют себе прогресс как прежде всего переход к такому состоянию человеческого общества, при котором люди не будут страдать от голода. Если, не конкретизируя, спросить любого, никто не назовет неповинным человека, который, имея в достатке пищу и увидев перед дверью своего дома другого человека, полумертвого от голода, пройдет мимо, ничего ему не подав.

Итак, существует вечная обязанность по отношению к человеческому существу: не оставлять его страдать от голода, когда есть возможность ему помочь. Поскольку эта обязанность наиболее очевидна, она должна служить образцом для составления перечня вечных обязанностей по отношению к каждому человеческому существу. Чтобы быть установленным во всей строгости, этот перечень должен следовать этому первому примеру путем аналогии.

Итак, перечень обязанностей по отношению к человеческому существу должен соответствовать перечню человеческих потребностей, которые являются жизненно важными, аналогично потребности в пище.

Среди этих потребностей одни являются физическими, как собственно голод. Их не трудно перечислить. Они включают в себя защиту от насилия, жилье, одежду, тепло, гигиену, уход в случае болезни.

Другие из этих потребностей относятся не к жизни физической, но к жизни нравственной. Впрочем, подобно первым, они тоже являются земными и не имеют прямой связи, доступной нашему разумению, с вечным назначением человека. Как и физические потребности, они относятся к жизни в этом мире. Иначе говоря, если они не удовлетворяются, человек постепенно впадает в состояние, более или менее аналогичное смерти, более или менее близкое к жизни чисто растительной.

Их гораздо труднее признать и перечислить, чем потребности тела. Но всеми признается, что они существуют. Все жестокости, которым завоеватель может подвергнуть покоренные народы, – убийства, раны, организованный голод, порабощение, массовые выселения из родных мест – общепринято рассматривать как деяния одного ряда, хотя ни свобода, ни родина не являются физическими потребностями. Все сознают, что существуют жестокости, калечащие жизнь человека, не повреждая при этом его тела. Это жестокости, которые лишают человека некой пищи, необходимой для жизни души.

Обязанности по отношению к условиям человеческой жизни – безусловные или относительные, вечные или меняющиеся, прямые или непрямые – все без исключения проистекают из жизненных потребностей человеческого существа. Те из них, которые не затрагивают прямо одного, другого или третьего из людей, по отношению к людям вообще имеют значение, аналогичное пище.

Мы должны уважать пшеничное поле не ради пшеницы самой по себе, но потому, что она служит пищей для людей.

Аналогичным образом мы должны уважать и коллективные общности любого рода – отечество, семью, или любую другую общность – не ради их самих, но как пищу для определенного числа человеческих душ.

Эта обязанность на практике предполагает различные манеры поведения, различные поступки в различных ситуациях. Но рассматриваемая сама по себе, она для всех остается одной и той же.

В частности, она является абсолютно одинаковой для всех, кто находится вне рассматриваемой коллективной общности.

Степень уважения к человеческим коллективным общностям должна быть весьма высокой – по ряду причин.

Прежде всего, каждая из них уникальна, и в случае ее разрушения не может быть заменена иной. Один мешок пшеницы всегда можно заменить другим мешком пшеницы. Но пища, которую некая общность дает душе своих членов, не имеет ничего равноценного во всем мире.

Кроме того, фактом длительности своего существования коллективная общность уже проникает в будущее. Она содержит в себе пищу не только для душ живущих, но и для душ еще не рожденных людей, которые придут в мир в следующие века.

Наконец, фактом все той же длительности коллективная общность укоренена в прошлом. Она является единственным органом хранения духовных сокровищ, накопленных умершими, единственным органом передачи, посредством которого умершие могут говорить с живыми. А единственной земной вещью, имеющей прямую связь с вечным предназначением человека, является влияние тех, кто сумел овладеть совершенным познанием этого предназначения, передаваемое из рода в род.

По причине всего сказанного, может случиться, что обязанность перед коллективной общностью, которой грозит опасность, дойдет до полного самопожертвования. Но из этого не следует, что коллективная общность выше человеческого существа. Случается, что обязанность помочь человеку, находящемуся в беде, тоже требует полного самопожертвования, но это не подразумевает никакого верховенства со стороны того, кому помогают.

Бывает, что крестьянин, возделывая свое поле, в определенных обстоятельствах вынужден терпеть изнурение, болезнь или даже смерть. Но в уме он держит всегда только хлеб.

Аналогичным образом, даже в момент полного самопожертвования человек никогда не обязан никакой коллективной общности ничем другим, кроме уважения, аналогичного тому, которое подобает пище.

Очень часто бывает, что роли переворачиваются. Некоторые коллективные общности, вместо того чтобы предоставлять пищу, напротив, поедают души. В подобном случае имеет место социальная болезнь, и первостепенная обязанность – попытаться ее лечить; в определенных обстоятельствах, возможно, бывает необходимым обратиться к хирургическим методам.

В этом случае обязанность по отношению к коллективной общности идентична как для тех, кто находится внутри нее, так и для находящихся вовне.

Бывает также, что некая коллективная общность предлагает своим членам недостаточную пищу. В таком случае ее следует улучшить.

Наконец, бывают общности отмершие, которые, не пожирая душ, уже не могут их и питать. Если совершенно ясно, что они именно мертвы, что речь не идет о временной летаргии, – и только в этом случае – следует их уничтожать.

Первыми требуют изучения те потребности, которые для жизни души суть то же, что для жизни тела – потребности в пище, сне и тепле. Попытаемся их перечислить и определить.

Отнюдь не следует смешивать их с желаниями, прихотями, фантазиями, порочными пристрастиями. Следует также различать существенное и случайное. Человек имеет необходимость не в рисе или картофеле, но в питании; не в дровах или угле, но в обогреве. Точно так же и с потребностями души: следует учитывать то, что имеются разные, но равноценные способы удовлетворения, отвечающие одним и тем же потребностям. Следует также отличать от родов пищи для души яды, которые подчас могут создавать иллюзию ее питания.

Отсутствие такого изучения заставляет правительства, когда они имеют добрые намерения, действовать наугад.

Вот некоторые соображения.

I. Первая потребность души, наиболее близкая к ее вечному предназначению, это порядок, то есть такая ткань общественных отношений, когда никого не принуждают нарушать строгие обязанности, чтобы исполнить другие обязанности. Душа испытывает духовное насилие со стороны внешних обстоятельств лишь в последнем случае. Ибо тот, кого останавливает в исполнении такой-то обязанности угроза смерти или страдания, может не подчиниться ей и пострадает за это только телом. Но тот, для кого обстоятельства делают несовместимыми поступки, предписываемые несколькими строгими обязанностями, терпит ущерб в своей любви ко благу.

В наше время беспорядок и несовместимость между обязанностями достигают очень высокой степени.

Всякий, чьи действия увеличивают эту несовместимость, есть пособник беспорядка. Всякий, чьи действия ее уменьшают, есть двигатель порядка. Всякий, кто ради упрощения проблем отрицает определенные обязанности, заключил в своем сердце союз с преступлением.

К несчастью, не существует метода, чтобы уменьшить эту несовместимость. Нет даже уверенности, что идея порядка, где все обязанности были бы совместимы, не является выдумкой. Когда долг спускается на уровень фактов, вступает в действие такое огромное число не зависящих друг от друга отношений, что несовместимость кажется намного более вероятной, чем совместимость.

Но мы ежедневно имеем перед глазами пример мира, где бесчисленные механические действия совместно способствуют установлению порядка, который во всех вариациях остается ненарушимым. И именно за то любим мы красоту мира, что чувствуем за ней присутствие чего-то аналогичного мудрости, которой мы хотели бы обладать, чтобы утолить наше желание блага.

На более низкой ступени – поистине прекрасные произведения искусства, являющие пример целокупностей, где независимые друг от друга факторы совместно содействуют, недоступным пониманию способом, созданию единой красоты.

Наконец, чувство существования различных обязанностей всегда исходит из желания блага, которое едино, неизменно, равно себе, для каждого человека, от колыбели до могилы. Это желание, постоянно действуя в нас, возбраняет нам покорно принимать ситуации, в которых эти обязанности несовместимы. Мы либо прибегаем к обману, чтобы заставить себя забыть, что они существуют, либо бьемся напролом, чтобы из такой ситуации вырваться.

Созерцание подлинных произведений искусства, а еще больше – созерцание красоты мира, а еще больше – созерцание того неведомого блага, к которому мы стремимся, может поддержать нас в усилии постоянно мыслить о человеческом порядке, который должен быть нашей первостепенной целью.

Величайшие разжигатели насилия вдохновляли себя наблюдением за тем, как слепая механическая сила господствует во всем мироздании[39].

Рассмотрев мир лучше, чем они, мы найдем для себя большее воодушевление, если осмыслим, как бесчисленные слепые силы ограничиваются, как сочетаются в равновесии, как направляются на поддержание некоего единства чем-то таким, чего мы не понимаем, но при этом любим и называем красотою.

Если мы будем непрестанно сохранять в уме мысль об истинном человеческом порядке, размышляя о нем как о цели, ради которой мы обязаны, при необходимости, до конца пожертвовать собой, то окажемся в положении человека, который идет ночью без проводника, но непрестанно держа в уме направление, в котором должен следовать. Надежда такого человека крепка.

Этот порядок есть первая среди потребностей; он стоит даже выше потребностей в собственном смысле слова. Чтобы быть в состоянии его мыслить, нужно узнать другие потребности.

Первая характеристика, отличающая потребности от желаний, фантазий или греховных зависимостей, а пищу – от лакомств и от ядов, следующая: потребности ограниченны – как и пища, которая им соответствует. Скупцу никогда не хватает золота, но у каждого человека, если давать ему вволю хлеба, наступит рано или поздно момент, когда ему будет достаточно. Пища утоляет чувство голода. То же самое бывает и с пищей для души.

Вторая характеристика, связанная с первой, есть та, что потребности выстраиваются в виде пар противоположностей и должны сочетаться в некоем равновесии. Человек имеет потребность не только в пище, но и в промежутках между ее приемами. Он нуждается в тепле и в прохладе, в отдыхе и в упражнениях. То же касается и пищи для души.

То, что называют «праведной серединой», состоит в реальности в том, чтобы не удовлетворять ни одну ни другую из противоположных потребностей. Это карикатура на истинное равновесие, при котором противоположные потребности, одна и другая, удовлетворяются в их полноте[40].

II. Необходимой пищей человеческой души является свобода. Свобода в конкретном смысле слова состоит в возможности выбора. Речь идет, естественно, о реальной возможности выбора. Везде, где есть общественная жизнь, выбор неизбежно ограничивается правилами, которые диктует общественная польза.

Но свобода не становится большей или меньшей оттого, что границы ее стали уже или шире. Она обретает свою полноту в условиях, которые труднее измерить.

Нужно, чтобы правила были достаточно обоснованны и достаточно просты, чтобы любой желающий, если он обладает средней способностью внимания, мог понять, с одной стороны, пользу от этих правил, а с другой стороны, фактическую необходимость, которая обусловила их появление. Они должны исходить от авторитета, который не рассматривают как чуждый или враждебный, но любят как близкий тем, кем он руководит. Они должны быть достаточно устойчивыми, относительно немногочисленными, достаточно всеобщими, чтобы мысль могла усвоить их раз и навсегда, а не билась о них, как о закрытую дверь, всякий раз, когда необходимо принять решение.

При соблюдении этих условий свобода благонамеренных людей, пусть даже ограниченная фактически, для совести является совершенно полной. Ибо если правила укоренены в самом существе этих людей, мысли о запрещенных возможностях у них не возникают, и их не приходится отгонять, – точно так же, как выработанная воспитанием привычка не есть то, что отвратительно или опасно для здоровья, не воспринимается нормальным человеком как ограничение свободы в области питания. Только ребенок чувствует предел <как ограничение свободы>.

Люди неблагонамеренные или остающиеся инфантильными не бывают свободными ни при каком состоянии общества.

Когда возможности выбора столь широки, что наносят ущерб общественной пользе, люди лишены возможности пользоваться свободой. Ибо им остается либо искать убежища в безответственности, инфантильности, безучастности, где они найдут лишь скуку, либо чувствовать себя в любых обстоятельствах задавленными ответственностью из страха причинить вред другим. В подобных случаях люди, ошибочно полагая, что обладают свободой, и чувствуя, что не извлекают из нее пользы, приходят к мысли о том, что свобода не есть благо.

III. Послушание есть жизненная потребность человеческой души. Оно бывает двух видов: подчинение установленным правилам и послушание людям, которых рассматривают как начальствующих. Оно предполагает не согласие в отношении каждого из получаемых приказов, а согласие, данное раз и навсегда, с единственным исключением – на случай, если повиноваться приказу возбраняют требования совести. Является необходимым для общества, а особенно для начальствующих, признавать, что согласие, а не страх наказания и не желание награды составляют на деле основу послушания, если мы хотим, чтобы подчинение не вызывало подозрения в рабской угодливости. Необходимо также публично признавать, что те, кто повелевает, сами, со своей стороны, осуществляют послушание; необходимо также, чтобы вся иерархия была направлена на достижение цели, ценность и даже величие которой ощущались бы всеми, с самого верха до самого низа.

Послушание есть необходимая пища души; каждый, кто ее определенно лишен, является больным. Таким образом, любое коллективное сообщество, управляемое полновластным начальником, который сам не подотчетен никому, находится в руках больного.

Поэтому там, где человек ставится во главу социальной организации пожизненно, нужно, чтобы он был символом, но не начальником – как король в Англии; следует также, чтобы обычаи ограничивали его свободу теснее, чем свободу любого человека из народа. Таким образом, действительные начальники, хоть и являются начальниками, имеют кого-то выше их; с другой стороны, они могут, не прерывая преемственности, заменяться и, вследствие этого, получать каждый должную долю послушания.