Читать книгу Ангелы Суджи. Операция «Поток» - - Страница 9

Странное и пугающее зрелище открылось Землякову в первый момент погружения в трубу, не такую уж и узкую, но пригнуться пришлось. Другое заставило съёжиться – запах газа, мазута и ещё чего-то непривычного, от чего сразу защекотало ноздри, словно он оказался в бочке из-под керосина. Недалеко от входа горел фонарь, он на несколько метров освещал пространство трубы, но далее притаился мрак и лишь где-то далеко впереди мелькали едва заметные блики фонарей. В свете своего фонаря Земляк сделал шаг, другой, третий – мелькнула мысль: «А что, если все шаги сосчитать?!» – но он лишь усмехнулся над собой и сделал четвёртый, пятый. После десятого перестал их считать, приостановился, спросил у Медведя, заслонившего собой светившийся входной проём трубы:

– Ты как?

– Живой пока. Спроси об этом в конце дня… – не особенно желая говорить, буркнул Медведь, и Земляков понял, что теперь ничего не остаётся, как считать и считать шаги.

Он достаточно быстро досчитал до ста, потом счёт начал снова, и так до пяти раз. Когда закруглился на пятой сотне коротких шагов, то приостановился, почувствовав, что вспотел, спросил у Медведева:

– Как там наши?

– Идут, сопят.

– Передохнём?

– Можно… Только на расстоянии друг от друга.

Они опустились на колени, и Громов с Карповым за ними. Следующие две группы тоже остановились перевести дух. Карпов щёлкнул зажигалкой, радостно сказал:

– Горит! Кислород есть, жить можно. Вот только курить нельзя.

Подошёл Силантьев, спросил у Землякова:

– Как самочувствие?

– Пока терпимо.

– Как наши?

– Идут пыхтят, стараются дистанцию держать. Но дальше будет труднее: вход пока недалеко, да и труба только-только заполняется бойцами.

– Медведь, как у тебя самочувствие? – спросил сержант.

– Не в лесу сосновом находимся, но терпеть можно. Если так будет до конца, то выдержим. Вот только калаш мешается, а более магазин да рюкзак. А мы сейчас сделаем так: магазин отстегнём, а рюкзак на грудь переместим, а то цепляю им за трубу.

Медведев снял разгрузку, рюкзак, попробовал перевесить его на грудь – лямки с плеч сползают.

– Не, мужики, мутата получается. Пусть остаётся как есть. А вот магазины и вам бы надо отстегнуть, а то по ногам долбят. Стрелять-то здесь так и так не в кого.

– А что, вправду долбят! – согласился Громов и сразу отстегнул магазин, затолкал его в рюкзак.

Все из группы хоть по слову, но сказали, лишь Карпов отмолчался.

– А ты, Карп, что молчишь? – спросил у него Силантьев.

– Да слов нету, одни слюни…

– Или жалеешь, что подписался под это дело?

– Жалеть не жалею, да и поздно жалеть. Не переживай, сержант, от других не отстану.

– Ну вот и прекрасно. Все, поговорили. Передохнули, напряжение сняли, сделайте по маленькому глоточку воды и можно далее двигаться.

Силантьев вернулся к другим группам, а Медведев сказал Землякову:

– Первым пойду, а то ты еле плетёшься!

– Иди, – не стал противиться Сергей. – Далеко всё равно не уйдешь.

Они поднялись с колен и продолжили движение.

Земляков привычно начал счёт до ста и, когда закончил отсчитывать пятую сотню, спросил у Медведя:

– Может, привал?

– Погоди. Ещё немного пройдём. Впереди должна быть отдушина пока на нашей земле, а то далее жди, когда ещё будет.

Они было продолжили движение, но подал голос Карпов:

– Вы как хотите, а у меня привал!

– Не получится. Или все идём, или все отдыхаем. Через тебя замучаешься переступать.

– А если у меня нету сил дышать, лёгкие горят.

– Потерпи, – начал вразумлять того Медведь. – Могу сказать, что осталось немного до отдушины, вот там посидим возле неё и подышим. А пока через респиратор хрипи.

– Пробовал. Ещё хуже было.

– Тогда терпи. Назад уже хода нет, надо ранее было думать.

Подошёл Силантьев:

– Ну, что тут у вас? В чём загвоздка?

– Да так… Ничего особенного, – ответил Медведев. – Дальше идём, скоро отдушина.

– Сейчас бы закурить… – вздохнул Карпов.

– Думай. Что говоришь-то, рядовой?! Может, тебе ещё сто пятьдесят и огурчик? Так что о табаке забудь до конца трубы.

– Понятно.

– Что тебе понятно?

– То, что дело – труба!

– Вот, спрашивается, кто тебя за хвост тянул, когда ты согласился на участие в операции?

– Никто не тянул…

– Тогда и помолчи. Не ной и будь мужиком.

Карпов более ничего не ответил, и чувствовалось, что он остался недоволен разговором.

«Вот развели здесь детский сад! – злился Силантьев на Карпова. – Вроде не первый месяц воюет, нормальный мужик, а теперь ему шлея под хвост попала. Ну, потерпи, милок, сам небось запрягал, самому и терпеть». Чтобы не продолжать пустую болтовню, Силантьев сказал, словно попросил:

– Ну, что, мужики, дальше пойдём?!

Все молча поднялись с колен, поправили рюкзаки, автоматы.

Впереди Медведев, и шёл, надо сказать, так, что сразу оторвался, отчего Земляков попытался осадить его:

– Куда ты ломанулся-то? Не в гости к тёще идёшь!

– Раньше сядешь, раньше выйдешь! Вот поэтому и ломанулся, – не оглядываясь, высказался Медведев и зашагал так, будто за ним собаки гнались.

«Ну, беги, беги, – подумал Земляков. – Далеко не убежишь».

Плохо ли, хорошо ли, но Медведь первым из взводных групп оказался у отдушины. Он распахнул на груди куртку, дышал во всю грудь и любовался в окошко размером с блюдце; небо было серое, но оно показалось ему синим.

– Чего ты там увидел? – спросил подошедший Земляков.

– Небо, воздух… Ты только вздохни.

От счастья Земляк чуть ли не заткнул головой отдушину, но Медведев потеснил его:

– Не борзей!

– Хоть два глотка сделал настоящих.

Все собрались у отдушины, и никто более не разговаривал, успев понять и оценить цену чистого воздуха, не тратя силы на болтовню. Кто-то знал, а кто-то лишь догадывался, что далее комфортнее не будет, если уже сейчас чувствовалась нехватка кислорода и всё труднее становилось дышать, но никто об этом не говорил, не жаловался, если не считать недавнее ворчание Карпова. Теперь он молчал и этим немного успокоил других, а главное – Силантьева, которому совершенно не нужны разборки среди бойцов. «Вот тоже пристегнул к группе на свою голову, – думал Силантьев о Карпове. – Вроде мужик на вид вполне надёжный, а оказалось, что внутри он с гнильцой. Пока обстоятельства позволяли – держался, а как накатило, так и сразу распустил нюни: „Дышать ему тяжело! Курить хочется!“ А кому здесь легко? Всем тяжко! И это, надо думать, только начало. Что теперь оставалось делать в этой ситуации, как поступать? Только одно: действовать не окриком, но уговором. Все разборки будут потом, а сейчас надо терпеть самому и заставить, если не удастся, – научиться этому других».

Минут пять они дышали более или менее свежим воздухом, и Силантьев расшевелил их:

– Подъём, мужики! Всю жизнь на коленях не простоите. Надо вперёд идти, да и другим дать возможность подышать, – сказал он, заметив теснившуюся группу.

И опять Земляков считает сотню за сотней. Потому что договорились делать короткий привал через пятьсот коротких шагов. А что: очень удобно. Посчитал до пятисот – привал. Ещё пятьсот – опять привал. Попалась отдушина – задержались, подышали.

Вот только у второй отдушины, у которой они остановились, стараясь не шуметь, потому что она была уже на территории, занятой врагом, они не на корточках мостились, не желая испачкаться, а сидели, прислонившись спиной к трубе и вытянув задеревеневшие ноги. И желание болтать почему-то пропало, словно они давно обо всём переговорили, и даже Карпов не произнёс ни единого капризного слова. «Вот как жизнь быстро учит, – подумал Силантьев, взглянув на сидевшего с закрытыми глазами недавнего ворчуна, которого не пришлось учить уму-разуму и что-то доказывать. – Сама обстановка обтесала».

После второй отдушины начало капать с потолка – ощущение не из приятных, когда за шиворот бьют ледяные капли конденсата от дыхания. Подняли капюшоны. От одной беды спаслись, зато появилась другая: ноги с непривычки почти не сгибались, а если и сгибались, то подламывались. Поэтому приходилось ниже гнуться, ступать чуть ли не на прямых ногах, поднимая пятую точку к потолку. И пить стали чаще, что обеспокоило Силантьева.

– Мужики, – повторял он раз за разом. – Только полглоточка на остановках. Иначе нам действительно труба. Воды нет, а где она припасена, до того места сперва дойти надо, и вся она расписана, законтрактована, так сказать. Так что терпите и вообще не думайте о ней. А то, чем больше думаете, тем больше пить хочется. Пить не будете, и потеть не с чего; потеть не будете, пить не захочется. Всё взаимосвязано в природе.

Его слушали, но никто не отзывался, и тем неожиданнее было услышать голос молчуна Громова.

тихо запел он.

Услышав есенинские строки в его исполнении, Силантьев, хорошо знавший Громова, не согласился:

– Будешь, Володя, будешь. Ты и сейчас не старый. Вот закончится война и найдёшь ты себе зазнобу, и влюбишься в неё без памяти, и родит она тебе кучу детишек, и будешь ты самым счастливым человеком на земле. Так и знай. Законно тебе говорю!

Силантьев помнил историю Громова, из-за которой он и подписал контракт с Министерством обороны: демобилизовался со срочной, а его девушка вышла замуж, и не мог он спокойно смотреть на молодожёнов, потому что жили они на одной с ним улице, в одном с ним посёлке. Не мог их терпеть рядом. И вот теперь, негромко продекламировав стихи, он, наверное, имел себя в виду, но неожиданно так же негромко сказал:

– Ну, что, братья, путь на Суджу открыт. Надо идти, пока молодые.

И все стали подниматься, словно по приказу командира.