Читать книгу Урок французского. Tu es... - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Я ехала на встречу к своей бывшей коллеге, ставшей мне по-настоящему другом. Это слово вдруг стало очень тяжелым, почти невыносимым и впервые мне было страшно.

Дружба требует правды, а правда может потребовать разрушения.

Я знала, что Вера еще слаба. Что её память возвращается медленно, болезненно, словно поднимается со дна - и с каждым всплывающим воспоминанием ей приходится учиться дышать заново. Полгода комы разорвали её жизнь надвое, вычеркнув воспоминания и оставив вместо них пустоту, в которую еще не успели проникнуть ни боль, ни страх, ни ложные надежды.

Иногда мне казалось, что эта пустота - спасение.

Что, может быть, есть вещи, которые не должны возвращаться. Что есть правда, которой лучше не существовать, если за нее приходится платить чьей-то жизнью - пусть даже уже спасенной.

Но правда существовала.

Она жила во мне - глухо, тяжело, как невыносимо долгий вдох, который невозможно выдохнуть, и с каждым километром становилась все ощутимее. Я пыталась представить как скажу это. Каким голосом? С чего начну? Где остановлюсь, если увижу, что её хрупкий мир рушится на моих глазах. Я перебирала слова, как перебирают осколки, заранее зная: какой бы я ни выбрала, он все равно порежет. И сильнее всего - её.

Но у этой истории не было безопасной формы. Всякое слово в ней было острым, всякая пауза - подозрительной, всякое молчание - уже выбором. И я вдруг ловила себя на том, что уже не слышу звука поезда, а только одну себя, и этот не прекращающийся мучительный вопрос: хватит ли у меня твердости дотянуть до конца пути? И тут же думалось: а что если я разломлю эту правду еще в дороге и она утратит свою губительную силу или напротив в этом-то и будет самая гибель?

И все же есть истории которые невозможно носить в себе бесконечно, не возвращая произошедшее туда, где оно могло бы снова ожить. Они накапливаются — медленно, почти незаметно — как тяжёлый воздух перед грозой. И в какой-то момент начинают давить изнутри. Тогда мы выбираем странный, но почти безупречный способ: говорим с тем, кто появился в нашей жизни случайно — и так же случайно из неё исчезнет. С тем, кто выслушает — и не станет проверять, не будет искать совпадений, не задаст лишних вопросов. С тем, для кого твоя история так и останется историей.

Поезд всё шёл.

Я всё смотрела в окно — рассеянно, почти неподвижно, как смотрят когда мысли ускользают и не желают складываться ни во что определенное. И вдруг мой взгляд остановился. Я не сразу поняла — отчего. Скорее почувствовала.

В вагоне что-то переменилось.

Будто в замкнутое пространство вошёл человек, способный нарушить равновесие — или, напротив, восстановить его.

Я обернулась.

На одной из станций в вагон вошла женщина — пожилая, причудливо одетая. Она тотчас приковала к себе моё внимание. Мне всегда казалось, что по одежде можно угадать человека — не столько даже угадать, сколько выдумать его заново, приписать ему некую тайную историю, которой быть может, и нет. С любопытством принялась я разглядывать свою случайную попутчицу. Она расположилась неподалеку от нас. В ней было что-то особенное — нет? Всё в ней было особенное.

Бархатный пиджачок, видавший виды, некогда зеленый; из-под воротника которого выбивался волан тончайшей шёлковой блузки; коричневая юбка доходила почти до пола; маленький лаковый ридикюль. Но более всего поразили меня тонкие, изящные кружевные перчатки цвета спелой вишни и крупный перстень с зеленым камнем, венчавший весь этот странный наряд и украшавший безымянный палец правой руки. И словно всего этого было не достаточно — её поредевшие, ржавого оттенка, волосы аккуратно уложенные на манер балерины начала прошлого века были украшены не то шляпкой, не то сложенным куском шелка с вуалеткой.

Я смотрела на нее неотрывно, с каким-то почти детским, бесстыдным восхищением — и в то же время с нарастающим, едва уловимым беспокойством, причины которого не могла бы назвать. Мне вдруг захотелось сказать ей что-нибудь приятное. Я чуть придвинулась, чтобы голос мой не заглушил гул поезда — но вместо комплимента неожиданно для самой себя произнесла:

— Прекрасная нынче погода… для встречи.

Женщина взглянула на меня спокойно — так, словно уже знала что я скажу.

— А ведь вы меня ждали, — произнесла она.

От неожиданности ее ответа я вздрогнула, а Коржик тревожно приоткрыл глаз.

— Вы меня ждали, — повторила она, чуть тише, и на мгновение мне показалось , что слова ее звучат не столько вслух, сколько где-то совсем рядом, почти внутри.

Она извлекла из сумочки носовой платок с кружевной оторочкой и еле заметной монограммой, и аккуратно промокнул лоб.

— Ну же…рассказывайте. Вы ведь уже решили, что скажете ей, — добавила она, и легкая улыбка скользнула по ее губам.

С минуту я сидела в оцепенении. Все происходящее казалось не то розыгрышем, не то чье-то слишком точно продуманной шуткой.

И только теплое сопение моего четвероногого друга возвращало меня к реальности — возвращало упрямо, настойчиво, — я существую, меня зовут Вероника и я еду к близкому мне человеку сказать несколько слов, способных её сломать.

И вдруг мне стало не по себе от мысли, что она — эта женщина — уже все знает. Знает — и может быть, знала ещё до того, как вошла в вагон.

Мое тело обмякло, на щеках выступил жар и я почувствовала слабость.

Поезд все также шёл своим ходом.

Люди входили и выходили. Мир оставался прежним. Кроме одного.

Я уже знала, о чём пойдёт речь.