Читать книгу Собака не из нашего мира. История о том, как отпускать, не теряя любовь - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Он догнал собаку у старого, почти заброшенного дворика, где когда-то в детстве мыл обувь в железном тазу. Вода с неба капала с крыши, как будто весь мир готовился к дождю, но в реальности небо было чистым.

Собака остановилась у таза, который вдруг снова появился среди луж и мусора — будто этот дворик существовал и в сне, и в его памяти одновременно. Она смотрела на него, и в её глазах он увидел то, что раньше воспринимал дружеским смирением:

«Ты уже отпустил, ты дал, теперь я здесь не как твоя любовь, а как твоя чистка».

Он снял одну обувь, потом другую, как делал в детстве, когда мама заставляла вымыть подошвы, чтобы не пачкать пол. Вода в тазу была тёплой, почти прозрачной, как будто в ней растворились все его слёзы, все объятия Маши, все обиды на Валеру, когда она просила «только дружбу».

— Ты просишь воды… — тихо сказал он, не зная, обращается ли к собаке, к себе или к ушедшему времени.

Собака положила лапу на край таза, как будто напоминая: это не только таз, это ёмкость, в которой ты моешь не только обувь, а свои чувства.

Он наклонился, зачерпнул воду руками и поднёс к её чёрному, чуть влажному носу. Вода капнула на каменный пол, и вместо звука падающей капли раздался тихий, похожий на шёпот, голос — не её, а Маши:

«Ты даёшь, а не берёшь. Это и есть отпускание».

Он вздрогнул, но не оторвал взгляда. Собака пила, долго и спокойно, а в его голове всплыли сцены:

как Маша плакала, когда он её обнимал;

как она говорила, что они не смогут быть вместе, потому что «она больше не в нашем мире»;

как он тогда чувствовал себя просто другом, стоящим рядом, но не внутри её жизни.

Собака оторвалась от воды, встряхнула мордой, и в её каплях словно отражалось сразу несколько лиц:

Маша — в той самой обнимке, когда она сказала: «Не держи меня, отпусти, если любишь»;

Валера — в момент, когда она смеялась, но обняла только тогда, когда ей самой стало нужна опора;

и он сам — ребёнок, моющий обувь, который не понимает, что уже учится чистить не только следы, но и боль.

Он оглянулся — вокруг двор стоял, как будто замер. Никого не было, только тень, расходящаяся от собаки, огромная, тёмная, но не пугающая, а как будто обнимающая. Словно сама Вселенная наклонилась к нему и сказала:

«Ты уже отпустил их. Теперь ты можешь взять воду, которую давал им, и отдать себе».

Он вдруг почувствовал, как горит в груди то, что раньше держал внутри:

нежелание признать, что Валера не сделает из него любовь, только друга;

боль, что Маша ушла, и он не успел сказать, что они могли быть вместе, если бы она жила;

злость на себя за то, что слишком долго жил в роли «того, кто обнимает, но не любим».

Он присел рядом с собакой, по-детски, на корточки, и положил руку ей на шею, как в первый сон.

Она снова обняла его, но не лапами, а всем своим телом, как стеной, защищающей от потока воспоминаний.

— Я отпустил, — шепнул он. — Я отдал им всё, что мог.

Собака чуть-чуть кивнула, как будто соглашаясь, что «да, это была твоя жертва, но теперь ты можешь быть и тем, кого любят, а не только тем, кто любит».

Глава 3: Кто ты и где ты жила?

Вернувшись в настоящий день, он сидел у стола, смотрел в пустой документ Word и пытался вписать собаку не только в сон, но и в реальный сюжет.

На экране мигал курсор, но он не мог писать, пока не ответил на главный, неожиданный вопрос:

«Кто ты на самом деле?»

Он вспомнил, как в снах собака вела себя как любимая подруга, но ни в чём не напоминала реальную, земную, домашнюю собаку. Она не лаяла, не играла, как щенок, не таскала палку — она обнимала, молчала, шла рядом, вела.

Именно так вела себя Валера, когда он нуждался в поддержке:

спокойная,

верная,

не обещающая любовь, но всегда рядом.

Но одновременно в ней был образ Маши:

та, что ушла,

та, с которой он мог бы быть, если бы она жила,

та, чьи объятия он вспоминает как что-то вечное, даже если в реальности они были редкими и короткими.

Он вдруг понял, что собака — не просто символ, а совокупность всех тех, кого он не смог донести до любви, но отпустил с благодарностью.

Она — и Валера, и Маша, и все его прежние подруги, которых он любил, но не делал своей любовью, а только другом, опорой, собеседником.

Он вспомнил свой разговор с другом, когда он впервые признался, что Валера не даёт большего, чем дружба:

— «Ты всегда будешь только другом, — говорил друг. — Валера разбирает людей на части: кто друг, кто любовь, кто случайность. Ты оказался в категории „друг“».

Он тогда рассмеялся, но сердце болело.

Теперь, думая о собаке, он понял, что мистический образ вынес этот паттерн на поверхность:

«Ты снова отдаёшь, снова обнимаешь, снова даёшь воду, но не просишь того, что хочешь сам.

Я пришла, чтобы ты заметил это и изменил».

Он открыл новую заметку на телефоне и написал:

«Собака, которая не только Маша и не только Валера.

Она — те, кого я отпустил, и одновременно те, кого я ещё не встретил.

Она — проводник между тем, что я был, и тем, каким я буду».

И в этот момент в чате всплыло сообщение от продюсера:

«Сцена про сон, где герой моет обувь и даёт воду собаке — это слишком по-личному. Ты не боишься, что зритель поймёт: это реальный сон, а не выдумка?»

Он улыбнулся, словно собака, сидящая у него в голове, ответила за него:

«Именно в этом и сила истории.

Если ты не боишься быть честным, то и сон, и жизнь, и сериал — всё одно».