Читать книгу Анатомия подделки - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

День прошёл по расписанию.

Он любил расписания. Любил, когда каждая минута знает своё место, когда хаос внешнего мира разбит на аккуратные клеточки ежедневника, когда не нужно думать — нужно просто выполнять. Сорок лет выучки. Сорок лет дрессировки.

8:45 — Душ.

Он стоял под горячей водой ровно семь минут. Ни секундой больше. Мыл голову шампунем без запаха, тер тело мочалкой с той же механической тщательностью, с какой счищал поздние записи с холстов. Вода смывала пот, остатки сна, воспоминания о мальчике без лица. Вода не смывала только одно — тяжесть под рёбрами. «Гость» никуда не делся. Он просто притих, притаился, ждал.

8:52 — Завтрак.

Овсяная каша на воде. Чёрный кофе без сахара. Один бутерброд с сыром. Всё на одной и той же тарелке, всё в одном и том же порядке. Он жевал, глядя в окно на серое московское небо, и думал о том, что еда давно перестала иметь вкус. Лет двадцать назад. Может, больше. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал голод как желание, а не как необходимость.

9:15 — Выход из дома.

Он проверил, закрыта ли дверь в мастерскую. Закрыта. Проверил ещё раз. Закрыта. Третий раз проверять не стал — заставил себя уйти, хотя рука так и тянулась к ручке.

Лифт пах чужими людьми, чужими жизнями. Он стоял в углу, глядя на своё отражение в зеркальной двери. Мужчина в сером пальто, с портфелем, с лицом человека, у которого всё в порядке. Никто не дал бы ему пятидесяти одного — выглядел он на сорок пять, не больше. Хорошая генетика, никаких вредных привычек, никаких лишних эмоций. Эмоции старят. Он это знал точно.

На первом этаже, в холле, сидела консьержка — тётя Зина, пенсионерка с золотыми зубами и неутолимой жаждой общения.

— С добрым утром, Иван Петрович! — пропела она, едва он вышел из лифта. — А погодка-то сегодня, а? Опять дождь собирается. Вы зонтик взяли?

— Доброе утро, Зинаида Лаврентьевна, — ответил он, останавливаясь ровно настолько, чтобы не показаться грубым. — Не взял. Не думаю, что дождь будет.

— Ой, молодёжь, — засмеялась она. — Всё вы не думаете. А я вам говорю — будет. У меня коленки ноют с утра. Как коленки ноют — так дождь, стопроцентно.

Он улыбнулся. Улыбка вышла автоматической, тёплой, ровно такой, какой должна быть у воспитанного человека в разговоре с пожилой женщиной.

— Приму к сведению, — сказал он. — Хорошего дня.

— И вам, и вам! Заходите, чайку попьём!

Он вышел на улицу и вдохнул сырой, тяжёлый воздух. Коленки тёти Зины не врали — небо наливалось свинцом, где-то далеко погромыхивало.

Чайку попьём. Зачем? Зачем пить чай с женщиной, которую он видит каждый день уже семь лет, но ничего о ней не знает, кроме того, что у неё ноют коленки и золотые зубы?

Он отогнал вопрос. Вопросы опасны. Вопросы ведут к другим вопросам.

9:30 — Метро.

Час пик уже схлынул, но народу всё равно было много. Он стоял на платформе, глядя в туннель, откуда вот-вот должен был вылететь поезд. Люди вокруг — молодые, старые, с сумками, с детьми, с телефонами, с пустыми глазами. Все куда-то ехали, все были заняты собой.

Интересно, думал он, сколько из них тоже носят маски? Сколько из этих лиц — настоящие? Может, он не один такой? Может, весь вагон, весь поезд, вся Москва — это просто скопище масок, которые притворяются людьми?

Он посмотрел на женщину, напротив. Лет сорока, уставшая, с мешками под глазами, в дешёвом пальто. Она смотрела в пол и жевала губами, будто пережёвывала какую-то давнюю обиду. Вот она — точно не играет. Она слишком устала для игр.

Или это её маска — «уставшая женщина»? Может, дома она превращается в кого-то другого?

Поезд пришёл, открыл двери, проглотил людей, поехал дальше.

10:15 — Реставрационная мастерская при музее.

Он работал здесь три дня в неделю. Остальное время — дома, на фрилансе, с частными заказами. Здесь у него был свой угол — небольшая комната на втором этаже старого особняка, с высокими окнами и идеальным северным светом.

Коллеги его уважали. Директор музея, пожилая женщина с глазами ящерицы, ценила его за точность и отсутствие амбиций. Молодые реставраторы, которые вечно что-то доказывали друг другу, считали его монстром, но молчали — он действительно был лучшим.