Читать книгу Нить на тропе - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Я полулежала на постели с открытым ноутбуком и общалась с психологом. Хоть и не верила, что сессии помогут, но и не считала их совсем уж лишними. Особенно после того, как у меня впервые случилась паническая атака из-за обычного прыща на теле. Тогда мне показалось, что у меня отек Квинке и я вот-вот задохнусь. Или, может, меня укусило опасное насекомое — и опять же — я сейчас умру. После того как я потратила кучу денег, чтобы узнать, что со мной всё в порядке, я решила: самое время поговорить со специалистом.

Мы созванивались раз в неделю. Не знаю, дарило ли мне это спокойствие, помогало ли, но внутри становилось немного легче. Плацебо или нет — что-то в этих сессиях всё же было. А может, мне просто была нужна пара ушей, которой можно рассказывать о себе что угодно и не испытывать при этом стыд или неловкость.

— Итак, — продолжила серию выстрелов вопросами из дробовика психолог, — Елена, вы сказали, что не понимаете, что должны чувствовать: скорбь или ненависть. И можно ли вам это испытывать. Почему вам кажется, что вы не имеете право на эти эмоции?

Её взгляд даже через стекло ноутбука проникал внутрь меня. Она смотрела внимательно, слегка надменно, будто наблюдала, как маленький ребёнок учится очевидным для всех вещам. Казалось, она уже всё про меня знает, но ей нельзя говорить — только ждать, пока это дойдет и до меня.

Я глубоко вздохнула и начала объяснять:

— Мой отец умер полгода назад. Он болел много лет, но была ремиссия. А потом болезнь взяла верх после одного инцидента, — тут я на мгновение замялась. — И он сгорел. Всего за год. Ему не было и пятидесяти.

Я замолчала, опустив глаза.

— И я испытываю странные чувства из-за этого. Точнее, клубок чувств. Словно множество разных ниток запутались и теперь я никак не могу в них разобраться. Это и гнев, и ненависть, и вина, и…

— Печаль? — уточнила психолог.

Я невольно усмехнулась. Теперь это был выстрел прямо в точку.

Почему я испытывала такой спектр эмоций к этому отвратительному человеку? Пускай он и был талантливым творцом, и я сама мечтала сняться в его фильме, но он был ужасным отцом и мужем. Лучшее, что он сделал для нас с мамой, — это развод. Его вечные пьянки, ругань, регулярные измены, которые он плохо скрывал, ни грамма стыда. Лишь абсолютная уверенность в своей правоте и исключительности. И, к тому же, благодаря нему и моя карьера подошла к концу, толком и не развившись.

Ненавижу свою печаль, которой, как будто, уже следовало бы закончиться вместе с тем, как его гроб погребли в землю. Это был единственный момент, когда я позволила себе заплакать, прикрываясь ветками сухого, выцветшего дерева. Я думала, что нет ничего хуже, чем когда ты только входишь в церковь и видишь перед собой гроб и внутри — просто тело. И мертвое лицо. Раньше оно принадлежало определенному человеку, а теперь это просто маска. Немного вздутая, неестественная.

Когда я впервые столкнулась со смертью, это были похороны моей бабушки, то не смогла сдержаться и выбежала из помещения, залитая слезами. Вот был человек — и вот его нет. Обычно нежное, добродушное выражение лица сменилось иссохшими морщинами и фарфоровой кожей. Лицо — то, что дает тебе чётко осознать одну болезненную вещь: человека, которого ты знал, больше нет.

Но на похоронах папы я держалась до последнего, чем очень гордилась, пока не увидела момент закапывания. Тогда что-то дрогнуло внутри, ведь это стало вторым подтверждением того, что отца больше нет — его «бренное» тело отделяют от нашего мира и отправляют в другой. Физическая оболочка официально исчезает, и остаются только воспоминания.

Хоть Герман Штейн и был просто человеком, его похороны все же отличались от обычных. Все столпились вокруг могилы одной большой черной тучей — и семья, и коллеги с киноиндустрии, и, конечно же, женщины всех возрастов и мастей. Все плакали, говорили проникновенные слова. И лишь я одна не понимала, что должна испытывать. Ведь это погребенное тело и было моим отцом, признанным режиссером, но также оно было плохим человеком. Укол вины — и слова тети после похорон: «На поминки не приходи, дрянь».

— Напишите письмо, — внезапно предложила психолог. — Представьте, что пишете своему отцу, и расскажите обо всём, что вас гложет.

Идея ощущалась как звонкая пощечина. Конечно, как я не догадалась решить свои проблемы письмом? Вот я глупая!

— Вы когда-нибудь испытывали вину из-за чьей-то смерти? — внезапно спросила я.

Психолог посмотрела на меня с непониманием.

— Все считают, что именно я виновата в смерти отца. А я вот не понимаю, что чувствую сильнее: вину, ненависть или жалость, что так и не плюнула ему в лицо. И хотя бы на могилу…

Психолог посмотрела на меня круглыми глазами. Видимо, ещё не было того, кто хотел бы оплевать родительскую могилу. Что даже странно — у нас процент разводов так-то выше восьмидесяти процентов! У кого не спросишь — всегда какие-то сложности с отцом. Это что-то вроде нашей культурной особенности. У одних Эдипов комплекс, у других — Антигоны. У третьих просто комплексы — там уже пусть сами составляют свой коктейль из вины, стыда, чувства неполноценности и тревоги.

Как только психолог собралась что-то ответить, я лишь резко оборвала её. Пока мне хватило однообразных советов и глупых вопросов. Лучше попробую опцию с буддийским монахом.

Спустя пару часов я лежала на кровати с книгой, укрывшись тонким пледом, который в Азии считался скорее аксессуаром, нежели полноценным одеялом. Тонкий щит от назойливых комаров. Я читала «Гарри Поттера». В такие периоды, как сейчас, совсем не тянуло к сложной литературе. Хотелось чего-то волшебного, лёгкого. Место, где можно спрятаться между страницами и на время забыть о реальном мире. Вот так за полтора года я докатилась до фэнтези вместо привычных сценариев.

Я дошла до момента с зеркалом Еиналеж. Гарри стоит перед ним и видит тех, кого у него больше нет, — родителей. Семью, которую он никогда по-настоящему не знал, но отчаянно хотел бы увидеть, особенно на Рождество. И вдруг поймала себя на том, что перестала видеть текст. Передо мной возникло другое зеркало — то, что стояло у нас дома, когда мы жили ещё вместе с отцом. Прозрачное, холодное, будто из воздуха. В нём я увидела себя маленькую — будто только что вернувшуюся из первого путешествия. С растрепанными волосами, в огромной футболке, которую когда-то таскала как платье. А рядом стоял папа. Такие же большие чёрные глаза, как у меня, — смотрели словно сквозь тонкую прослойку зеркала. Он молчал — не улыбался и не злился, просто глядел прямо в меня. Я задержала дыхание, будто могла спугнуть это видение. Затем появилась бабушка. Она мягко улыбнулась мне, словно мы только недавно виделись. А потом в отражении появилась мама. Молодая и красивая, еще не растерявшая себя в тяжелых отношениях с гением-нарциссом. Они помахали мне и исчезли. Осталась только я, глядящая на свой маленький одинокий силуэт.

А если?.. Если мне сейчас позвонят? Если скажут чужим, официальным голосом: «Елена, вашей мамы больше нет»? Картина начала раскручиваться сама, без моего разрешения. Я уже видела, как падаю на пол. Как не понимаю, куда идти и что делать. Как сижу на кровати в чужой стране и не могу дышать. Как покупаю билеты, путаюсь в датах, теряю паспорт, плачу в аэропорту. Как прилетаю в Петербург, в котором воздух теперь ощущается как ртуть. Как разбираю её вещи. Как остаётся запах духов на шарфе. Как больше никто не говорит моё имя так, как говорила она. И не обнимает так тепло, как обнимала она.

Горло резко сжалось, словно на нём туго затягивали шнуровку. Я попробовала сглотнуть — и не смогла. Воздух стал густым, как мокрая ткань, которой закрывают лицо. Грудь сдавило, но сердце застучало уже не в груди — его гул будто расходился по всему телу. Пальцы похолодели.

Я сидела на кровати с книгой, но больше не понимала, где нахожусь. Комната исчезла, всё вокруг испарилось. Осталось только одно ощущение: липкий страх. Я попыталась вдохнуть глубже, но вдох получился рваным, коротким. Как будто лёгкие на секунду забыли, как дышать.

Внезапно передо мной появилась едва различимая дымка. Из нее появились мужские руки, и они сомкнулись на моей шее. Крепкие и такие знакомые. Я не могла пошевелиться и уперлась взглядом в лицо. Из дымки появились очертания — это был отец. Со спокойным выражением, словно читал сценарий, он методично продолжал душить меня. А я, словно парализованная, закрыла глаза, чтобы не видеть его, и начала дышать.

Первые вдохи выходили рваными. Воздух входил слишком быстро и тут же застревал в горле, словно проход был слишком узким. Сердце всё ещё колотилось где-то в висках, в пальцах, в животе. Постепенно воздух стал проходить чуть свободнее. Шум в голове начал стихать, и вместе с ним медленно возвращались стены комнаты, свет лампы, тяжесть книги в руках.

Я всё ещё сидела на кровати. И просто дышала. А когда наконец успокоилась, потянулась к телефону и набрала маму. Гудок. Второй. Третий…

— Елена? — раздался в трубке живой, слегка встревоженный голос. — Я тут схожу с ума с новым автором. Ну кто так пишет? Что за «вайб»? Кто его учил упрощать язык до уровня школьных тиктоков?

Я рассмеялась сквозь слезы.

Она была жива. Видимо, сидела сейчас на кухне и читала новый текст — пребывала в редакторском гневе от очередного автора. Бывшая сценаристка, оставившая дело после окончательного разрыва с отцом, теперь искала новые литературные таланты и помогала им раскрывать свои способности.

— Мам, привет… — сказала я тихо.

— Ты чего напряженная? — сразу насторожилась она. — Что-то случилось?

Я слушала её дыхание. Как она перекладывает что-то на столе, щёлкает клавиатура. Как делает очередную затяжку и выдыхает дым.

— Всё хорошо, — соврала я и тут же добавила: — А ты вообще-то бросала курить!

— Ох, только не начинайте, Елена Германовна. Не выдержу ваши нотации. Лучше расскажи, как ты?

Каждое её слово будто возвращало меня в реальность. Она рассказывала, как работает над новой книгой и как её раздражает восемнадцатилетний шкет, работу которого ей подсунули с просьбой «помочь издаться».

— Он ведь даже не отличает слово «абонент» от «абонемента»! — восклицала мама. — Как он только ЕГЭ сдал?

Я улыбнулась — это ворчание было в её стиле.

— Ты сейчас работаешь? — внезапно спросила мама.

— Закрыла уже четыре сделки в этом месяце, — гордо ответила я.

— Я про твою актерскую карьеру. Мне тут вчера звонил Борис Павлович, ты ведь помнишь его?

Как забыть лучшего друга папы, с которым они дружили чуть ли не с пелёнок. Успешный кинопродюсер, который поддерживал все творческие начинания отца и в каком-то смысле помог тому стать известным режиссером.

— Он готовит новый фильм, сейчас активно проводят кастинг. И Борис Павлович очень хочет, чтобы именно ты снялась в нём.

Я словно коснулась электрического провода, который ударил разрядом по всему телу. То, о чём мне было так больно и сложно думать, и то, о чём я так отчаянно мечтала.

— Я не буду сниматься, мама, — резко перебила её. — Если это всё из новостей, то я пойду.

— Лена, уже полтора года прошло после… всего случившегося, — настойчиво продолжила мама. — Я не настаиваю, но ты слишком хорошая актриса, чтобы просто так отказаться от своего таланта. Твой отец…

Я снова прервала её.

— Видимо, отец забрал мой талант вместе с собой на тот свет.

Я пыталась сказать это с сарказмом, словно дерзкую шутку, которую мне не страшно озвучить. На мгновение замолчала, почувствовав, как в горле снова образовался комок.

— Да и мне уже хватило добрых слов от тёти Даны и этих двух иждивенцев.

— Что бы они ни говорили, солнышко, ты должна четко понимать: ты не виновата. И все это понимают. А даже если ты в чём-то не уверена, помни, что я на твоей стороне и твоя мама любит тебя сильнее всех на свете.

Я улыбнулась, где-то внутри разлилось тепло. Пускай мир ощущался как нечто враждебное, где ты барахтался в одиночестве, выживая среди постоянных перепадов от шторма к водовороту, пока был хотя бы один человек, готовый протянуть тебе руку, чтобы помочь обратно забраться на лодку, все не зря.