Читать книгу Эхо вечности - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Вячеслав Чухров

ЭХО ВЕЧНОСТИ

Повесть

Глава 1. Пыль и статический заряд

Уличная пыль июля, мелкая и едкая, несмотря на круглосуточное ворчание моечных машин, намертво впитывалась в асфальт и легкие. Её можно было видеть — золотистой дымкой в столбах косых солнечных лучей, и чувствовать — першением в горле, даже сквозь закрытые окна. Город дышал этим прахом, а его обитатели, казалось, только и делали, что пытались от него отгородиться. Уши их были заткнуты беспроводными наушниками, откуда сочился ровный, пульсирующий «унц-унц-унц бейби», бит попсы, похожий на ритм искусственного сердца. Рты были заняты вейпами, выпускающими клубы сладковатого тумана, мороженым, таявшим быстрее, чем его успевали слизать, или обрывками бессмысленных разговоров, терявшимися в городском гуле.

Июльский зной делал своё дело. Он плавил не только асфальт, превращая его в липкую, блестящую массу, но и сам воздух, и вместе с ним — сознание людей. Мысли текли медленно и вязко, как патока. У каждого в голове маячил один и тот же призрак: тень деревьев где-нибудь за МКАДом, блик на тёмной воде пруда или реки, тишина, нарушаемая только стрекозой. Побег из города. Но для многих это был лишь мираж, возникавший на секунду между одним делом и другим. Они были прикованы к своим смартфонам, экранам компьютеров, своим креслам, своим маршрутам «дом-работа-дом». Среди этих прикованных была и Настя.

Она сидела в тёмном офисе рекламного агентства «Импульс». Тёмном не потому, что там не было света, а потому, что жалюзи были всегда полуприкрыты, спасая от солнечного удара обитателей офисной кельи, а стены окрашены в унылый «графитовый» цвет, якобы настраивающий на креативный лад. Воздух пах остывшим кофе, пластиком и тихой безысходностью. Рядом, в таких же стеклянных кабинках, сидели её двойники — менеджеры по продаже рекламы. Серые рекламные мыши, как мысленно называла их Настя, включая саму себя. Их работа заключалась в том, чтобы выгрызать свои проценты из холодного гранита рынка, по одному звонку за раз.

Настя прижала трубку к уху, глядя в монитор на бесконечный список номеров. Её голос, заученно-мелодичный, звучал как запись:

— Здравствуйте, я представляю рекламное агентство «Импульс». Скажите, пожалуйста, с кем я могу поговорить по вопросам привлечения новых клиентов в вашу компанию?

Пауза. Потом — щелчок, короткое «не интересует», или длинное «у нас всё уже есть, спасибо», или просто гудки. Иногда — грубость. Она клала трубку, делала галочку в таблице «отказ» и набирала следующий номер. Движения её были автоматическими. Каждый отказ был маленькой щербинкой на лезвии её дня. А от этих щербинок зависело всё: цифра в расчётном листе, возможность оплатить эту самую комнату.

Комната. Мысль о ней была как тусклый фоновый шум, всегда присутствующий в её сознании. Не комната даже, а тёмная конура в панельной девятиэтажке в Выхино. Она снимала её у злой, вечно подозрительной хозяйки, которая приходила «проверить сохранность имущества» каждый раз, чувствуя запах готовки. Маршрут от станции метро «Выхино» до работы был отдельным маленьким адом. Каждое утро на перроне, в давке, когда толпа пыталась войти в вагон, Настя чувствовала, как граница её личного пространства исчезает, растворяясь в потных плечах, тяжёлых сумках и раздражённых взглядах. В эти моменты ей казалось, что она вот-вот перестанет существовать, превратится просто в часть этой движущейся массы, и никто даже ее не заметит. Но что поделать? Концы с концами нужно было как-то сводить. А филологический факультет МГУ, красный диплом по специальности «литература народов Европы и Америки», не оставлял в этом городе иного выбора, кроме как стать серой рекламной мышью.

Иногда, между звонками, она ловила себя на том, что смотрит в тёмный экран монитора, где смутно отражалось её лицо. Милое лицо, как ей всегда говорили. С большими, чуть грустными серыми глазами, прямым носом и пухлыми губами, которые она редко красила. Несмотря на миловидность и от природы красивую, стройную фигуру, одевалась Настя с каким-то упрямым простодушием, будто намеренно игнорируя собственную привлекательность. Сегодня на ней была простая светлая блузка из вискозы, чуть помятая после дня, тёмно-синяя юбка-карандаш до колена (не модная миди, а именно скучный офисный вариант) и легкие неопределенного цвета офисные туфли без каблука. Никаких украшений, кроме маленьких золотых серёжек-гвоздиков, подаренных матерью на шестнадцатилетие со словами: «Носи, хоть не совсем уж замарашкой будешь выглядеть».

Мужчины в офисе, да и просто на улице, бросали на неё взгляды. Эти взгляды были плотоядными, сканирующими, оценивающими изгиб ее талии, натянутый на грудь материал блузки, линию бёдер под юбкой. Настя чувствовала их кожей, как статическое электричество, и инстинктивно отводила глаза, сжималась, стараясь стать меньше, незаметнее. Ей казалось, что привлекательность — это какая-то ловушка, которая никогда не работает в её пользу.

В личной жизни ей и правда не везло. Все парни, с которыми она пыталась завязать хоть что-то, исчезали. Не с громким скандалом, а как-то тихо и бесследно, будто растворялись в том же московском мареве. Переписка затухала, звонки прекращались. Последний, Артём, с которым она продержалась аж целых два месяца, просто перестал отвечать на сообщения после того, как она отказалась поехать с ним на выходные в Сочи, сославшись на аврал на работе. Мать, разумеется, имела на этот счёт свою, железобетонную теорию.

«Дура, — звучал в памяти её голос, резкий, как удар хлыста. — Совсем дура. Нормальные мужики на таких не женятся. Сидишь в своей конуре, книжки свои умные читаешь, а жизнь проходит. Ничего путного из тебя не выйдет».

Мать. Деспотичная, вечно недовольная женщина, в квартире которой Настя прожила до семнадцати, задыхаясь от контроля и упрёков. Побег в университетскую общагу, а затем и на эту съёмную конуру был актом отчаянного, выстраданного освобождения. Но иногда ей казалось, что она сбежала только физически. Голос матери, её предсказания, как проклятие, висели в воздухе её жизни. Местная цыганка у метро, к которой её в шутку затащила подруга лет пять назад, глядя на ее ладонь, мрачно изрекла что-то про «венец безбрачия» и «одинокую дорогу». Настя тогда лишь фыркнула, но теперь, в тишине своей комнаты, эта глупая фраза иногда возвращалась, обретая вес и плотность. Ей чудилось, что этот мифический венец — не корона, а скорее старый эмалированный таз, тусклый и нелепый, который висит у неё над головой. И мать, сама того не ведая, постоянно подогревает его снизу своими упрёками, делая раскалённым и невыносимым.

Именно поэтому, три месяца назад, отчаявшись и накопив денег с нескольких удачных сделок, Настя записалась к психотерапевту. Нашла его через сомнительный форум, руководствуясь лишь смутным ощущением, что его имя — Густав Карлович — звучало как-то надёжно, солидно и чуждо всей этой московской суете. Первая сессия была на следующей неделе. Мысль об этом вызывала у Насти леденящий ужас и смутную, едва уловимую надежду. Как будто в душной комнате её жизни кто-то наконец-то приоткрыл форточку, но из неё пока дуло только неизвестностью.

Последний рабочий час тянулся невыносимо долго. Солнце за окном, наконец, начало клониться к закату, окрашивая пыльное небо в грязно-розовый цвет. Настя сделала последний, уже совсем механический звонок, получила последний вежливый отказ и выключила компьютер. Вокруг неё с тихим шуршанием поднимались такие же уставшие тени её коллег. Никто не улыбался. Никто не предлагал выпить кофе. Они просто расходились, растворяясь в вечерней толпе, унося с собой частицы офисной пыли, прилипшей к одежде и лёгким.

Настя вышла на улицу. Вечерний воздух был чуть мягче, но пыль никуда не делась. Она достала наушники, но не стала включать музыку. Просто заткнула ими уши, чтобы отгородиться от мира. Её ждала давка в метро, тёмная конура в Выхино, ужин из разогретого супа и тишина, нарушаемая только гудками машин за окном. И мысль о том, что через несколько дней ей нужно будет говорить с незнакомым человеком по имени Густав Карлович о своём венце из эмалированного таза, материнском голосе и пыли, которая навсегда въелась в её жизнь. Путь домой казался бесконечным, но она пошла по нему, как всегда, опустив голову и стараясь не смотреть по сторонам.