Читать книгу Сад твоей лжи - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Последний раз я видела Энни в ее съемной квартире на Ханбери-стрит в четверг, 13 ноября 1980 года. Я помню, что у нее, как всегда, было безупречно чисто. Не важно, в каком раздрае находилась ее жизнь, Энни всегда была безумно опрятна – со времен Сент-Джозефа. Одеяла были аккуратно сложены на краю кровати, а окно широко открыто: из него в комнату задувал ледяной ветер.

– Ты не закроешь окно, Энни?

– Когда докурю.

Она легла на кровать и затянулась коротенькой сигареткой без фильтра, а я стала заваривать чай. Кружки аккуратно стояли на полочке вверх ногами, ручками вперед. Я обдала чайник кипятком, закинула туда две ложки заварки из баночки с крышкой и залила горячей водой. Энни взглянула на часы:

– Две минуты. Нужно оставить на две минуты.

– Я умею заваривать чай.

– Никто не знает, как делать это правильно.

Именно такие вещи всегда бесили меня в Энни. Она была ужасно упрямая. Было только ее мнение и неправильное.

– Как же холодно. – Она крепко укуталась в свой длинный кардиган, рукава которого свисали ниже кистей. Когда две минуты прошло, мне было позволено налить чай. Я протянула ей кружку, а она вытряхнула свою пепельницу в пластиковый пакет, который аккуратно сложила перед тем, как отправить в мусорку.

– Надежно упаковала? – с сарказмом спросила я.

– Надежно, – серьезно ответила Энни.

Она протянула руку, закрыла окно, а потом распылила в комнате один из тех мерзких освежителей воздуха, от которых можно задохнуться.

– Как мама? – спросила Энни.

– Она за тебя волнуется. Как и папа.

– Ага, ну да, – сказала она, и уголки ее губ поползли вниз.

– В субботу ты почти не побыла. Постоянно куда-то спешишь. Он правда за тебя волнуется.

– Понятно.

Мы с сестрой всегда были очень разные. Мне нравится думать, что я была послушным ребенком, но, возможно, только в сравнении с Энни. В школе я успевала, но мне все давалось легче. Когда мы приходили в магазин, консультанты полностью игнорировали ее и обслуживали меня. Люди хотели что-то для меня сделать, помочь. Энни всегда говорила, что это потому, что я симпатичная, но в этом никогда не было зависти. Мы были до определенной степени похожи. В детстве нас называли «двумя морковками» из-за наших огненно-рыжих волос, но в одном мы, очевидно, различались. Энни родилась с заячьей губой. Ей криво сделали операцию, так что губа осталась растянута и немного сплющена спереди. И от носа ко рту у нее тянулся шрам. Уголки моего рта приподняты, поэтому я кажусь улыбчивой. Думаю, поэтому все и говорят, что я симпатичная. На самом деле нет. Я смотрю в зеркало и вижу лишь морковку Карен.

Когда мы были совсем маленькими, Энни постоянно пропадала. Мы играли с соседскими детьми перед домом, и мама выходила и спрашивала: «Где Энни?», и тогда нас всех посылали ее искать. Она оказывалась на улице дальше от того места, где нам разрешали играть, а однажды Энни запрыгнула в автобус до города, но ее заметила миссис Келли из 42-го дома и вернула домой. Думаю, Энни просто было любопытно. Она хотела заглянуть за каждый угол. Тогда они с папой были близки. Она залезала ему на плечи, и он катал ее на спине по всему дому; я была меньше и боялась такой высоты. Но не успела Энни стать подростком, как у них с папой развязалась война.

У моей сестры была определенная репутация. Мама говорила, что она вышла из ее утробы с ноги и с тех пор не перестает буянить. В средней школе Энни постоянно попадала в неприятности из-за перепалок с учителями, воровства, вандализма, прогулов, драк с другими девочками. Она была умная, это я точно знаю, но для учебы ей не хватало усидчивости. Она медленно читала и еще медленнее писала. Я на три года младше, но когда мне было семь, мои навыки чтения и письма были лучше. Я правда старалась помочь Энни, но она говорила, что не всегда видит смысл в буквах. Даже если я записывала предложение и просила ее скопировать, слова сбивались в кучу. Она сменила две разные школы, прежде чем бросила учебу в четырнадцать. Энни едва умела писать, но на тот момент ее двумя главными хобби были курение и выпивка. Мама пыталась взывать к разуму, говорила с ней, торговалась, но когда это не сработало, папа прибег к насилию. Он бил ее и запирал в нашей комнате, и я видела, насколько это его убивает. «Господи, Энни, посмотри, что ты вынуждаешь меня делать!» – говорил он, а потом затихал и мог не разговаривать по несколько дней. Но это тоже не сработало, и вскоре случилось худшее, что в то время могло случиться в семье. Мы были в неведении четыре месяца.

Перед нами разверзся ад. Ей было всего шестнадцать. Отцом был парень ее возраста, который, естественно, не хотел никакой ответственности и говорил, что ребенок может быть от кого угодно. Они с его семьей вскоре переехали. Папа позвонил нашему приходскому священнику, и они с полицейским увезли Энни в Сент-Джозеф на черной машине. После этого я не видела ее почти два года.

Вернулась Энни полностью изменившейся. Именно тогда у нее появились тики и помешанность на чистоте. Она никогда раньше такой не была. Ее густые рыжие волосы исчезли, потому что ее обрили. Она была болезненно худой. В первую ночь после ее возвращения, когда мы остались в нашей общей комнате, я спросила, как ей жилось в стенах Дома матери и ребенка[5]. Она сказала, что это был ад на земле, о котором она хочет забыть. Она рассказала мне о том дне, когда родился ребенок. Это было 1 августа. Она назвала ее Марни. «Она была идеальна, – сказала Энни, – даже ее рот был идеальный». Когда я спросила, что случилось с ребенком, она отвернулась к стене и заплакала. Первые два месяца после возвращения она прятала еду под кровать. Подскакивала от малейшего шума. Ни Энни, ни родители не упоминали о ребенке. Мы пытались вести себя нормально, а Энни пыталась освоиться. Папа устроил ее уборщицей в пекарню, где работал. Ее волосы снова отросли, но теперь она красила их в черный. Очень глубокий иссиня-черный. Это была демонстрация протеста.

Через несколько месяцев, 1 августа, я купила Энни подарок в «Данделион Маркете»: браслет с металлической пластиной. Я попросила выгравировать на ней «Марни». Я долго на него копила, но на самом деле он был не серебряный, так что быстро потускнел. Но с тех пор она ни разу его не снимала. Однажды папа спросил:

– Что это за штуку ты носишь?

Она ткнула ему запястьем под нос, но он не смог разобрать буквы гравировки.

– На нем написано «Марни», – сказала она. – Имя твоей внучки, если тебе интересно.

Постепенно Энни взялась за старое. Начальник папы уволил ее из пекарни за паршивую работу. После этого холод между ней и папой стал настолько невыносимым, что она уехала из дома. Признаюсь, я была рада, когда она ушла.

Хотя сама Энни всегда была бунтаркой, но когда дело касалось моей учебы, она упорно настаивала, чтобы я делала всю домашнюю работу и держалась подальше от неприятностей.

– У тебя есть мозги и внешность, Карен, – говорила она. – Тебе нужно пользоваться и тем и другим.

Наверное, я и правда была достаточно умной, и мне нравилось учиться, но очень много сил я тратила на то, чтобы стереть позор, которым нас обеих покрыла Энни. Мои учителя это замечали. «Да вы с сестрой совсем из разного теста!» – как-то сказала мисс Доннелли, поставив мне четверку за тест по английскому. Когда в пятнадцать лет я собралась уйти из школы, чтобы пойти на фабрику «Лемонс», мисс Доннелли поговорила с мамой и папой и сказала, что я могла бы остаться и получить аттестат. Родители были в восторге, а Энни – просто на седьмом небе. «Ты смоешь с меня клеймо!» – говорила она.

Я не была гением по природе, но усердно занималась, чтобы гордость мамы с папой оправдалась. Потом, когда я получила достаточно неплохие оценки, зашел разговор об университете. Я знала, что мое обучение в школе обременяло родителей, ведь в это время я должна была работать. На колледж я вполне могла заработать сама, но была не уверена, чем хочу заниматься. Моими профильными предметами были литература и искусство, но если бы я пошла изучать в колледж английский, то потратила бы три года на получение степени бакалавра и еще один – на диплом, только чтобы потом стать учительницей. А если бы выбрала искусство, то пришлось бы идти в художественный колледж, а мама говорила, что для художников никогда не будет работы. К тому же для университета у меня был неподходящий акцент.

Мама решила, что мне нужно пойти на курсы секретарш. Кое-где все еще требовались машинистки, хотя мест было ничтожно мало. Эта идея мне понравилась гораздо больше, и Центр занятости предлагал шестинедельные курсы для девушек с хорошим аттестатом. Энни была во мне разочарована: «Ты могла бы пойти в колледж, могла бы получить грант!» Она не понимала моих сомнений. Во мне не было ее любопытства. Она была рада, что я осталась в школе, но при этом, когда напивалась, дразнила меня за длинные слова, которые не понимала.

Периодически Энни подрабатывала уборщицей тут и там, но в основном сидела на пособии и ютилась в небольшой комнатке недалеко от нас. Иногда мама тайком подкидывала ей денег. Во время ее воскресных визитов папа делал вид, что рад дочери, но мне кажется, он стыдился ее, хотя и отрицал это. Он не понимал, почему она так отличается от всех нас. Папа, мама и я упорно работали, чтобы себя прокормить. Мы были тихими людьми и старались избегать проблем. Энни же их искала.

Закончив курсы, я получила должность в химчистке: печатала счет-фактуры и еще немного вела бухгалтерию. Не могу сказать, что была в восторге, но там я встретила Десси Фенлона. Многие мужчины, с которыми я сталкивалась, были ужасными пошляками, отпускали комментарии насчет моей фигуры и делали грязные намеки. Но Десси был другим. Учтивым, что ли. Однажды я видела, как он дал одному из парней затрещину за то, как тот разговаривал со мной. Десси был одним из водителей. Он был жутко застенчивым, и прошло шесть месяцев, прежде чем он набрался храбрости и пригласил меня на свидание. Мне кажется, он считал, что у нас слишком большая разница в возрасте. Ему было двадцать шесть – на несколько лет больше, чем мне. Лучшими моментами в работе было, когда он приезжал забрать или скинуть заказ, и мы болтали и флиртовали как сумасшедшие. И потом мы начали встречаться по-настоящему. Он говорил, что не мог поверить своему счастью, когда я согласилась на свидание. Когда всем в конторе стало понятно, что мы с Десси Фенлоном пара, комментарии прекратились. Десси был тихим, но мог взбеситься, если его разозлить. У него была репутация драчуна, и в свое время он раздал много тумаков.

Работа была нудная, и бо́льшую часть времени я скучала, но зарабатывала достаточно, чтобы тоже съехать из дома. Я сказала Энни, что мы могли бы снимать квартиру вместе, но ее не очень воодушевила эта идея. Я была разочарована. Я рассказала маме, а та – папе. Он сказал: «Не съезжайся с Энни. Она утянет тебя на свой уровень». Теперь я думаю: если б мы тогда съехались, может, все было бы по-другому? Интересно, помнит ли папа об этих словах? Гнетет ли его это? Я не хочу ему напоминать. Он и так страдает. Как и все мы.

В последний день, когда я видела Энни, она нервничала, но была явно взбудоражена. Говорила, что хочет купить мне настоящий набор для рисования, ведь, как она знала, мне по-прежнему нравилось писать и рисовать. Мне стоило обрадоваться обещанию такого подарка, но я слишком хорошо знала Энни. Ее раздражало, что я не прыгаю от восторга, но сестра постоянно обещала мне что-то купить или чем-нибудь вместе заняться, и в итоге это очень редко случалось.

– Настоящий набор. Я видела его в витрине «Кларкс» – краски в тюбиках в большой деревянной коробке и всякие разные кисти. Только акварель и чернила, никакого масла. Видишь? Я все помню, что ты мне говорила про свои рисовальные штуки – я знаю, что ты не любишь масло. Он роскошный! Коробка выглядит старомодно, но набор совершенно новый, и там куча всего! Куплю его тебе в субботу утром. Правда. Обещаю. Заходи в субботу, только днем.

– И откуда у тебя деньги на него?

– Это не важно, у меня будут деньги.

– Ага.

– Будут. Ты мне не веришь, Карен?

Было легче подыграть, но я знала, что этого никогда не случится. Как в тот раз, когда мы должны были пойти на ужин в «Шерис» на Эбби-стрит несколько недель назад и я прождала ее полчаса у дверей на холоде, а она так и не появилась. А когда я позвонила ей, сестра сказала, что была занята и мы сходим в следующий раз.

Несмотря на все это, я любила Энни. Она хотела для меня самого лучшего, хотела, чтобы я училась на ее ошибках. Она предостерегала меня от мужчин, говорила, что я слишком хороша для парней вокруг, и уверяла, что я должна сберечь себя для кого-то особенного. Я не всегда ее слушалась. Никто не мог так меня рассмешить, как Энни, и хотя жизнь в Доме матери и ребенка лишила ее былой жизнерадостности, но старые искорки снова начали проступать перед ее бесследным исчезновением.

– Обещаешь, что позвонишь в субботу? Около трех, ладно? Не терпится увидеть твое лицо, когда ты его откроешь.

Так что я пообещала, не смея надеяться, что сестра сдержит свое слово, но даже не предполагая, что больше никогда ее не увижу.

– Конечно, – сказала я. – Мы придем с Десси.

Ее лицо помрачнело. Сначала они поладили довольно неплохо, хоть он и посчитал ее немного диковатой. Ему не нравилось, как сильно Энни напивалась, и он, как и отец, не любил, когда я проводила с ней слишком много времени. Когда я рассказала ему о беременности Энни и ее жизни в Сент-Джозефе, его отношение к ней ухудшилось. «Она одна из тех потаскух? – сказал он. – И кто отец? Или она даже не знает?»

Это было просто отвратительно. После такой реакции я еще несколько недель его игнорировала и избегала общения на работе, но он не сдавался и в итоге сломил меня с помощью охапки цветов и письменного извинения. Он сказал, что не должен был обзывать мою сестру. Но если Десси, который, в общем-то, был хорошим и добрым, так о ней думал, значит, так думали и остальные. С тех пор он всегда чувствовал себя некомфортно в ее компании, а Энни не была идиоткой.

– Что не так с твоим приятелем? – как-то спросила она, когда мы были в «Викинге». – Он все время так торопится уйти.

– Ему просто не очень нравится этот паб.

И это было правдой. «Викинг» был довольно суровым местечком и располагался в полузаброшенной части города. Тут и там сновали юные нюхальщики клея. Десси однажды возмутился тем, что мы должны встречаться с ней здесь, но Энни была человеком привычки. «Там полно алкашей!» – сказал он, но я резонно указала, что то же самое можно сказать почти про все бары в Ирландии. Энни, очевидно, была там популярным персонажем и одной из самых молодых постоянных посетительниц. Поздним вечером начиналась музыка, и Энни, уже в очень помятом виде, начинала громким голосом петь Do Ya Think I’m Sexy или I Will Survive. Десси этого не переносил. «Она делает из себя посмешище», – говорил он, и хоть иногда я с ним соглашалась, она хотя бы попадала в ноты и помнила все слова. Я не собиралась мешать Энни веселиться.

Когда я позвонила ей в квартиру в субботу, Десси со мной не было – я решила его не брать. Я не сильно удивилась, когда сестры не оказалось дома. Я позвонила ей вечером, и девушка, которая отвечала на телефон в холле, сказала, что передаст сообщение.

В воскресенье у мамы и папы Энни тоже не появилась. Обед после дневной службы был единственным семейным ритуалом, которого мы все еще придерживались, и в большинстве случаев Энни все-таки объявлялась.

– Ма, она звонила тебе, говорила, что не придет?

– Не звонила, вертихвостка, – сказал папа, который воспринимал легкомысленное поведение Энни как личное оскорбление.

Я попыталась сгладить:

– Может, она простудилась – в квартире была холодрыга, когда я приходила к ней в четверг.

– Она не включает огонь на плите?

– Включает, но вы же знаете, она всегда открывает окна, когда курит.

– Курить она у тебя научилась, – сказала мама папе.

– Только этому она у меня и научилась, Полин. Вот что я тебе скажу.

Я сменила тему и спросила папу, не собирается ли он на собачьи бега в четверг.

На следующий день, в понедельник, я еще раз зашла к ней вместе с Десси, и снова никто не открыл, но зато мы поймали другую девушку, выходившую из квартиры. Всего в двухэтажном доме было три комнаты плюс общая ванная. Я спросила, видела ли она Энни.

– Нет, еще с четверга или пятницы – теперь, когда вы спросили, я вспомнила. Я подумала, она уехала. Меня обычно будит ее радио.

Тут я впервые немного забеспокоилась. Энни не уехала бы, не предупредив меня. К тому же куда ей было ехать?

– Может, она с каким-то парнем? – предположил Десси, но сразу захлопнулся, когда я сердито на него взглянула.

Обычно мы связывались два или три раза в неделю, но до самой среды от нее не было вестей. Я позвонила маме, но с ней Энни тоже не разговаривала.

– Она что-нибудь говорила про то, что хочет уехать?

– Ни слова. Это странно.

Я была еще у них, когда из пекарни вернулся папа.

– Наверное, где-нибудь валяется пьяная. Объявится.

– Она никогда раньше не исчезала так надолго. Прошла почти неделя.

– Когда ты последний раз ее видела?

– В прошлый четверг. Она сказала мне зайти в субботу. Обещала, что будет дома.

Я не стала говорить про набор для рисования. Какой смысл?

– Обещала, правда? – с сарказмом проговорил папа.

К пятнице мы так и не смогли связаться с Энни, и уже все поняли, что что-то не так. Мы с папой пошли к ней в квартиру, пока мама обзванивала друзей и нескольких девочек, с которыми она работала. В квартире Энни один из жильцов сказал, что ее не было всю неделю. Мы позвонили ее хозяину по телефону в холле, и он приехал: огромный потный мужчина с большим носом, жалующийся, что его побеспокоили после шести вечера. Он впустил нас в ее комнату, позвякивая увесистой связкой ключей. Внутри все, как всегда, было с иголочки, но вся одежда, что у нее была, висела на своем месте в шкафу, не считая пальто в елочку, шерстяного платья без рукавов, которое мама подарила ей на день рождения, и фиолетовых сапог до колена. Мне не хотелось рыться в ее вещах, но даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: ни в какую поездку Энни не собиралась. Ее продолговатая спортивная сумка по-прежнему лежала под шкафом. В раковине стояла единственная кружка с пятном плесени на дне.

– Она бы никогда ее так не оставила, пап, если бы куда-то собиралась. Может, на несколько часов, но она тут уже много дней.

Хозяин заявил:

– Срок ее аренды заканчивается на следующей неделе, знаете ли. Я не собираюсь оставаться с пустыми карманами.

– А не заткнулся бы ты! – рявкнул папа, и внутри я восторжествовала, потому что он заступился за Энни, а я не слышала такого уже очень давно. Хозяин выпроводил нас и сказал, что если не получит арендную плату на следующей неделе, то выставит вещи Энни на лестницу.

Когда мы вернулись домой с новостями, маме уже поплохело от волнения. Никто из друзей Энни не видел ее больше недели, а еще она не пришла ни на одну из двух подработок в центре города. Из-за одного этого еще не стоило бить тревогу, но моя робкая мама отважно отправилась в «Викинг» на ночь глядя. Завсегдатаи знали Энни, но сказали, что она не заходила уже с неделю.

– Думаете, она снова залетела и вернулась обратно в Сент-Джозеф? – сказал папа с нарастающей тревогой в голосе.

– Она бы никогда туда не вернулась, па, даже через тысячу лет. Я это точно знаю. – Мама со мной согласилась. – И даже если бы она забеременела, зачем ей было уходить без одежды и сумки?

– Я звоню в полицию, – сказал папа в пятницу, 21 ноября 1980 года.