Читать книгу Интрижка - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

Сейчас

Я каждый день просыпаюсь в шесть утра под жужжание маминого блендера. Она готовит нечто с капустой кейл, коллагеном и пыльцой. В общем, смесь, за которую в городе готовы отдать долларов пятьдесят, не меньше. Раньше я ворчала, накрывала голову подушкой и пыталась снова уснуть. Сон тогда играл очень важную роль. Только во сне я могла спастись от мыслей, которые лихорадочно носились в голове, как ни пытайся от них отвлечься.

Теперь же мне нравится этот звук. Хороший будильник, да и мама так поглощена собой, что и не подумает бросить свою затею со смузи в такую рань. Обычно я иду на кухню, варю кофе и сижу с матерью, и пусть себе ворчит, что от сливок в кофе я заработаю рак, что она намерена уединиться в горах на недельку, и что медитация поможет мне избавиться от боли, стыда и жить счастливо, как прежде.

– Ничто не длится вечно, – частенько щебечет она.

Сегодня на ней вышитый восточный халат до колен, седеющие каштановые волосы собраны в пучок, очки сдвинуты на нос.

– Как спалось? Лавандовый спрей еще помогает?

Кивнув, включаю кофемашину – пришлось купить, ведь мама отказалась от кофеина три года назад.

– Помогает, мам, помогает. – Добавляю канцерогенных сливок в напиток и сажусь рядом. Светает; изумительная желто-оранжевая акварель неба окрашивает пейзаж в золотистые тона.

– Какие планы на день?

Мама отпивает зеленый смузи через металлическую трубочку. Она спрашивает это каждое утро, хотя ответ всегда один: пялиться в стену, взяться за книгу и бросить, посмотреть целый сезон «Офиса». Еще немного поспать. В прежней жизни я и не мечтала о свободном времени, не наслаждалась одиночеством и бездельем. Все время чем-нибудь занимала голову, трудилась над каким-нибудь проектом, разбиралась с какой-нибудь задачей. Постоянно отменяла встречи с друзьями и оставалась в офисе допоздна – предпочитала большинству людей уединение безлюдных коридоров, тусклый свет и гудение вентиляционной системы. Всегда находилось больше дел, больше оптовых компаний, с которыми нужно связаться, больше просьб об интервью, отчетов по расходам, товаров для публикации в интернет-магазине с описаниями от рекламного агентства, которые доводить до ума приходится мне.

«Магдалина» – не мое детище, но иногда мне приходилось играть роль матери. Компания была для меня вроде крестной дочери, а в уединенные минуты я с досадой думала: крестницу-то пришлось удочерить. Даже Худа не так часто засиживалась допоздна.

А в новой жизни, где заняться нечем, я гнию заживо, понемногу становлюсь овощем и, похоже, навсегда такой останусь. Увлеченная сторона моей натуры ушла в спячку, и боюсь, ее уже не пробудить. Порой я даю мыслям волю и воображаю, что телефон гудит от сообщений, что знакомые – не все, но хотя бы кто-то! – хотят увидеться, приглашают меня в разные места, нуждаются в моем присутствии, совете.

Однако сегодня все иначе.

– Собираюсь в город.

Мать удивленно распахивает глаза и всплескивает руками; бессчетные кольца звякают друг об друга.

– Умница! Сбегаешь кое за чем? Я тебе дам список.

Едва держусь, чтобы не закатить глаза.

– Я не в Манхэттен, мам. Так, съездить ненадолго.

Она с досадой поджимает губы и заглатывает остатки смузи.

– Возвращайся обратно, – напрямик заявляет она, избегая моего взгляда и крутя на пальцах кольца. – Я месяцами пыталась до тебя достучаться, никак не выходит. Аура у тебя совсем разладилась. Надо сменить обстановку.

Стискиваю зубы.

– Ну вот, сменила.

– Ты здесь не один месяц живешь, а еще никуда с мной не сходила. Ни на йогу, ни пообедать. Даже в кино! Обещаю, тебя здесь никто не узнает. – Мать включает воду. Грязной посуде не место в доме.

Устало протираю глаза – ее фокусы давно известны.

– Ладно, так и быть. Схожу в магазин. Составь список, а я постараюсь все найти.

Мать с улыбкой отворачивается от раковины ко мне.

– Во сколько уезжаешь?

Отвечаю. Она предлагает подбросить до вокзала. Маленькая победа. Сначала поеду в Манхэттен, а попозже загляну в Ботанический сад.

Примерно в семь мать устраивает второй сеанс медитации. Я обычно в это время по несколько часов пялюсь в стену, но сегодня утром, приободренная будущей поездкой, делаю кое-что другое, кое-что жалкое и с оттенком мазохизма – пишу Худе, своей прежней начальнице.

Прошлую ночь я провела, читая в «Гугле» про «Магдалину». Разумеется, я даже после увольнения следила за фирмой со стороны. Там постарались, чтобы мои имя и лицо с ней больше не ассоциировались; помимо же этой крохотной перемены к худшему, у них все постепенно шло на лад. Публикации в «Вог», «Кат», «Нью-Йорк таймс». Небольшое, но важное выступление на нью-йоркской неделе моды в прошлом феврале. Обновленная страничка на «Шопифай».

Компания процветает. И я должна ей в этом помогать. Этим и занималась последние несколько лет. Худа не раз говорила: ее планы сбылись благодаря мне, я – ее тайный ингредиент. Твердый орешек. Своим первым стажером я руководила строго, даже слишком строго, зато компания достигла высот, и Худа могла сиять в лучах успеха, пока я улыбалась в стороне.

А потом меня вышвырнули, не сказав спасибо.

Мамина хитрая попытка отправить меня в Нью-Йорк послужила последним толчком к действию – знаком, как сказала бы она сама, – что пора припереть Худу к стенке, хватит ждать. Поезд шумит колесами, а я смотрю на экран телефона в ожидании трех точек – знака, что Худа печатает. Знаю, сегодня суббота, но она точно будет в офисе на Юнион-сквер. И она точно видела мое сообщение. В прежние времена она отвечала за минуту, не дольше. Один раз даже ответила на срочный звонок посреди секса с парнем – я кое-что уточняла насчет оптового заказа для бутика в Майами. А теперь Худа упорно молчит; меня так и подмывает отправить селфи в поезде, как бы намек: «Да-да, тварь, я еду. Хочешь ты этого или нет».

Заветный сигнал раздается, лишь когда я схожу с поезда на Центральном вокзале.

«Конечно. В 12 у меня будет полчаса. Увидимся в “Старбаксе” на Пятнадцатой».

Худу приходится ждать – очевидно, показывает, кто тут главная. Выбираю столик у входа и потягиваю матча-латте, даже не притворяясь, будто читаю книгу или что-нибудь в телефоне. Пусть сразу заметит мой серьезный настрой. У меня с собой папка, отчеты о доходах, статьи, записи со всех совещаний за последние несколько лет. Вещественные доказательства моей порядочности, важной роли в компании – и все в распечатках на маминой переработанной бумаге.

Худа наконец заходит – и тотчас привлекает всеобщее внимание, как обычно. Шесть футов роста, выше всех мужчин в кофейне. Стрижка-пикси на темных волосах, черное платье-футляр нашей – то есть, ее – фирмы, сверху накинуто пальто из искусственного меха, хотя на улице тепло. Да еще ботильоны с красными каблуками добавляют роста.

Теперь, когда компания заметно расширилась, вид у Худы стал еще более неприступный, как у типичной сторонницы высокой моды, а она все же не такая. Будь она до сих пор моей начальницей и спрашивай моего совета, я предложила бы сбавить обороты. «Магдалина» – бренд для всех, он расширяет узкие рамки высокой моды. Очередной раз гадаю, кто теперь задает направление, с кем она теперь советуется, если я ушла. Попробуй догадайся, у нее сейчас столько сотрудников…

Худа садится за столик сразу, минуя кассу, и пристраивает длинные ноги в тесноте. Пальто и солнцезащитные очки остаются на ней – она словно показывает, что времени мало и я не стою даже получаса.

Надо же, как все изменилось.

– Вера, как дела? Как тебе у мамы дома? – бесстрастно спрашивает Худа, поджимая губы. Без всяких «рада тебя видеть».

Вижу, она не шутила. Полчаса, не больше. Обойдемся без любезностей.

– Фигово. Хочу обратно на работу, а тут расписано, что и как. – Открываю папку, двигаю к ней и листаю страницы с данными, которые успела собрать. – Прошло восемь месяцев с тех пор, как ты меня… отстранила. Я наблюдала за развитием «Магдалины». Впечатляет. Показ прошел великолепно. Знаю, ты всегда мечтала добиться высокой оценки от раздела «Стиль» в «Таймс», так что поздравляю. – Худа чуть улыбается уголком губ. – Линейка брюк тоже замечательная – тех, с завязками на поясе, у которых ткань сделана по новой технологии плетения. – Умолкаю: пусть насладится комплиментом, а уж потом я совершу решающий бросок. – Но без меня тебе не обойтись. – Я стучу пальцем по папке. – Да, компания растет, зато по графику на пятой странице видно, что охват в соцсетях упал после моего ухода. В «Инстаграме»[7] затишье, плюс пришлось обратиться к более дешевому производству. Когда «Барнис» обанкротился, пришла пора задуматься о финансах. Я восхищаюсь переходом на продажи онлайн, правда. Однако сайт не отвечает стандартам, необходимым для выхода на международный рынок. И вопрос с пунктами выдачи нужно серьезно пересмотреть. Уверена, с такими сроками доставки люди добавляют вещи в корзину и уходят с сайта, ничего не купив.

Я тараторю без умолку, листая тщательно собранные данные, графики и планы развития, которые распечатывала всю неделю. Наконец, откидываюсь на стуле, отпиваю из стакана и смотрю Худе в глаза – впрочем, за темными очками их не разглядеть.

– Слушай. Прошло восемь месяцев. Не такая уж я важная персона, чтобы о том случае до сих пор вспоминали. Я ведь не преступница. Я ничего не сделала, Худа! Если хочешь, поработаю удаленно, у мамы дома. Необязательно возвращаться в офис. – Умолкаю, испытующе разглядывая ее лицо.

Худа со вздохом отодвигает папку и скрещивает руки на груди. Улыбается мне печально, с жалостью.

– Спасибо, что столько всего подготовила. Вижу, ты немало потрудилась. Но пойми, Вера, мы нашли тебе замену. Ты и сама знаешь. Сейчас открытых вакансий нет. – Она закусывает губу. – И потом, это портит имидж компании. Нельзя уволить человека, а потом вдруг взять обратно – со стороны покажется, что мы необязательны, сами не знаем, чего хотим. Сотрудники неправильно поймут.

Глаза щиплет. Проглатываю остатки гордости и перехожу к мольбам:

– А если на фриланс? Можешь урезать мне зарплату и рабочие дни. Что захочешь. Мне нужно чем-то заниматься. Меня никто не хочет брать. А ты меня знаешь, Худа! Знаешь, как я усердно работаю. Я, считай, с нуля создала бренд…

Последнее говорить не стоило – Худа недовольно поджимает губы.

– Да, ты многое привнесла в «Магдалину». Но мы из-за тебя стольких инвесторов потеряли, Вера! – выплевывает она; я вздрагиваю и цепляюсь за стол. – Да, ты умная и способная. И все же не смогла сохранить свою личную жизнь в тайне. Я такого не одобряю. Мои сотрудники боятся, как бы твоя репутация не повредила компании. И тебя саму побаиваются. Даже будь у меня возможность взять тебя обратно, я бы не смогла. Я бы переполошила всех сотрудников, не дала бы им работать спокойно. А я не допущу, чтобы они боялись ходить на работу. Не могу поступиться нашей феминистской идеей и принять тебя обратно. Не могу, и все. – Она поправляет прядь волос; носы ее ботинок направлены к выходу. Тон ее смягчается. – Мы здорово поработали вместе, Вера. Я к тебе хорошо относилась. Да и сейчас хорошо отношусь. Тем не менее я руководитель, и порой приходится принимать трудные решения – распрощаться с тобой, например. Навсегда. Поэтому ты и получила выплаты по увольнению. Ты еще оклемаешься. Как я сказала, ты умная. – Худа встает и аккуратно задвигает стул. – Мне пора. Удачи, Вера.

И вот она уходит; каблуки цокают по полу, а папка, над которой я часами работала, лежит передо мной на столе. Худа не удосужилась ее забрать.

– Ну и катись! – кричу я вслед, переполошив нескольких посетителей «Старбакса». Бариста взглядом просит меня на выход. И я ухожу, по пути швырнув папку в ближайший мусорный контейнер.

В Ботанический сад приезжаю злая. Покупка дурацких травяных настоек и дорогущего чая для мамы не больно-то меня успокоила.

Куин в розарии, как мы и договаривались: в ушах эйрподсы, на голове – сиреневая панамка. Я подхожу со спины и кладу руки ему на плечи. Куин подскакивает от испуга и легонько меня толкает.

– Господи, Вера! До смерти напугала. – Он вынимает наушники и обнимает меня. Ко мне уже давно никто кроме мамы не прикасался, поэтому я каменею, и Куин отступает. – Так, кое-кто не с той ноги встал в мамочкиной гостевой спальне.

Закатываю глаза.

– И я рада встрече.

Куин изучает меня взглядом; безупречно выщипанная бровь приподнята под полями панамы.

– Похоже, загородная жизнь не по тебе. Вроде свежим воздухом дышала, а вернулась еще бледнее прежнего, вся понурая.

– Ничего не поделать, я оттуда еще не скоро уеду. – Рассказываю ему о встрече с Худой.

Куин морщится.

– Господи, Вера! Обычно работу выпрашивают повежливее… И почему ты себя так ведешь, будто на работе тебе никто в подметки не годится? Это не очень приятно.

Я иду следом за ним по саду, не обращая внимания на цветы.

– Потому что так и есть, вот почему.

Куин качает головой.

– Оправдываешь себя…

– А ты святой! Несколько месяцев меня не видел и первым же делом отчитываешь. – Мы переходим из розария к хвойным деревьям.

– Потому что у тебя злой вид! Брови нахмурила, так и до морщин недалеко.

Дергаю Куина за рюкзак, и он останавливается на полушаге.

– Задолбало, что меня зовут злой или стервозной! Ты ведь помнишь!

Друг поворачивается ко мне и вздыхает.

– Знаю, знаю. Прости. Ты не заслужила.

Надеюсь, он и правда так думает. Помимо прочего, меня и в таких грехах обвиняют. Якобы я хитрая. Жестокая. Иду по головам. Взрывной характер, своенравная. В общем-то, это правда. Я всегда гордилась своей решительностью, остроумием, неумением ходить вокруг да около. Потому меня и взяли в «Магдалину», потому я и взлетела к успеху ракетой – и это в индустрии, которая жует людей и выплевывает, едва они переступают порог! И если на пути к успеху я заслужила репутацию стервы, что с того? Я не собиралась ни с кем любезничать, особенно если человек того не стоит. Но без последствий не обошлось, как и всегда в жизни; эти качества мне вышли боком.

– Расскажи про себя, – прошу я.

Куин отвечает. Он журналист, штатный сотрудник известной медийной компании. Начальник постоянно поручает ему пустые темы, дурацкие обзоры на тренды в соцсетях, интервью с бестолковыми гуру по уходу за кожей. Куин отбился от рук и написал изобличительную статью о корейских «школах» поп-музыки – заведениях, где выжимают все соки из юных мечтателей, которые приезжают в Сеул в надежде добиться славы BTS или Blackpink. Он даже взял интервью у двух-трех таких новичков, когда навещал кузенов в Сеуле. Только вот начальник отказался публиковать материал. В отличие от меня, Куин не из тех, кто добивается своего, и если ему отказали, не признает обиды.

– Читала мою последнюю заметку о дочке той фитнес-инфлюэнсерши, Марджори Джералд? Родители хотят создать для нее целую линейку кухонной утвари – говорят, она сама ее разработала, точно признанный кулинарный гений. Ей шесть! – Куин качает головой и быстренько затягивается электронкой. – Ох уж эти бруклинские богачи со своими семейками! Все вокруг им должны. Думал, я насмотрелся на таких людей, когда работал в сфере обслуживания, но эти никакого сравнения не выдерживают.

Куин болтает, а я слушаю; взгляд мой скользит по столпотворению в саду. Я снова в большом городе, среди людей, которые не разделяют со мной ДНК – до чего же странно после стольких месяцев одиночества…

Перед нами идет женщина; одной рукой она держится за живот, другой ведет белокурого ребенка. Меня словно током бьет: в памяти мелькает Пенелопа, ее карие глаза, густые ресницы. Потом Одилия. Их портреты на стене его кирпичного дома. Ее фото в газете. Ее фото в интернете. Ее фото рядом с моими. Я столбенею, закрываю глаза, сжимаю руки в кулаки. В груди горит, сердце колотится.

Видимо, Куин не замечает и идет дальше: в ухе звучит не его голос, а ворчание незнакомца – просит отойти; вокруг протискиваются люди. Миг – и я открываю глаза, а Куин ведет меня к скамейке.

– Вера, ты чего?

Качаю головой и растираю виски указательными пальцами.

– Не знаю. Я ненормальная. Не будем об этом. Забей.

Но Куин берет меня за руку и усаживает обратно на скамейку.

– Вообще-то, я хотел тебе кое-что показать. Не знаю, станет тебе легче или нет.

– Снотворное? – ухмыляюсь я. – Ты вроде давно слез с ксанакса.

Почесав в затылке, друг ставит рюкзак себе на колени и после недолгих поисков достает знакомый белый конверт. Сердце у меня колотится где-то в горле.

– Какого черта ты его принес?! Я же просила – выбрось!

Отодвигаюсь, встаю и быстрым шагом ухожу, шагая чуть ли не «в ногу» с коляской: очередная мамочка воркует над своим ребенком.

Куин тотчас меня догоняет.

– Вот потому и принес! – запоздало объясняет он. – Тебе нужно его прочитать.

Скрещиваю руки на груди и отвечаю злым взглядом.

– Отвали, Куин! Сама разберусь, что мне делать. Нечего брать мои письма без спроса.

Он трет лицо и отводит меня в сторонку, заметив встревоженный взгляд мамочки с ребенком.

– Я его прочел, Вера. Ты тоже прочти. Мне кажется, тебе станет легче. Думаю, ты поняла, от кого оно.

Сердито вырываю письмо у Куина из рук, не боясь помять бумагу: я очень зла, что он меня заставил, но иначе все уши прожужжит. Куин аккуратно вскрыл конверт по верхнему шву, а я все равно разрываю его, как дикое животное. Будь моя воля, и зубы пустила бы в ход.

Рваная марка Мичигана опускается на землю.

Тяжеленький конверт. На самый дорогой тариф не тянет, но все равно увесистый. Думаю об этом, а не о словах на бумаге; руки дрожат, видные краешком глаза цветы расплываются.

Церемония памяти. Дань уважения ее жизни через год после смерти. «Одилия Ньюберн» – гласит изысканный розовый шрифт с завитушками, точно это приглашение на свадьбу или праздник в честь будущей мамочки.

Рву приглашение на куски, и они разлетаются среди цветов.