Читать книгу Время тишины - Группа авторов - Страница 3

Есть города без лица, без исторической памяти, то и дело перестраиваемые своевольными правителями; ни с того ни с сего воздвигнутые посреди пустыни, вдали от моря или реки; почти не имеющие коренных жителей; с показной расточительностью тратящие свои скудные богатства; осчастливленные невероятным небом, заставляющим забыть почти обо всех их недостатках; довольные собой, словно пятнадцатилетние девушки; предназначенные лишь для того, чтобы поднять престиж какой-нибудь династии, и в то же время полные таких сокровищ, что о богатствах, некогда пропавших втуне, можно и забыть; задуманные без вдохновения, но устремленные в будущее; нелюбимые аристократами[6]; населенные наглым, глупым, ленивым народом, но иногда вдруг – неизвестно почему – проявляющим героизм (так деревенский парень одним махом перепрыгивает реку)[7]; опьяненные собой (хотя то, что они пьют, не способно опьянить); необъяснимым образом бравшие верх над куда более могущественными иноземными городами с их величественными соборами, знаменитыми церквями и заколдованными дворцами (на каждый век – по дворцу, а то и больше); не умеющие говорить на родном языке с такой же ровной интонацией, как у тех, кто живет двумястами километрами севернее; удивляющиеся прибытию золота, которое может превратиться в камень, но, скорее, превратится в кареты, запряженные лошадьми в позолоченных черных попонах; страдающие от отсутствия еврейских кварталов[8]; населенные важными, серьезными людьми и простым, веселым народом; безразличные к природе – по крайней мере до тех пор, пока в других краях не изобрели электропоезд и кресельный подъемник; всерьез обеспокоенные вопросом передачи церковными судами своих полномочий светской власти; редко посещаемые истинными представителями нордической расы; изобилующие глупыми богословами при отсутствии выдающихся мистиков; полные куплетисток и авторов комедий нравов, комедий интриги, комедий плаща и шпаги, комедий кофе, комедий чести, комедий с прекрасной незнакомкой под покрывалом, низкопробных комедий, комедий французских салонов, комедий кафе, но не комедий дель арте. Города, где много двухэтажных автобусов, изрыгающих дым (чем чернее, тем лучше) на тротуары, по которым в холодные солнечные дни ходят люди в габардиновых пальто; города, где нет собора[9].

Но не будем судить поспешно. Давайте дождемся того дня, когда вдруг (а может быть, постепенно, хотя в это трудно поверить) обретет окончательную форму то, чего мы пока не видим, но что (мы почти уверены в этом) уже существует; когда затвердеет субстанция, которая сейчас вяло ползет по земле, и когда те, кто сейчас грустно смеется, прозреют и примут решение покинуть огромные конструкции из железа и бетона, предпочтя уединение в тесном пространстве собственных домов.

Отложив суждение до этого дня, давайте пройдемся по темным тавернам, где над полками с рядами бутылок висят бычьи головы со стеклянными глазами. Или пробродим всю ночь по улицам – Нунсио или Ла-Бола, – где еще можно отыскать следы прошлого и представить себе, каким мог бы быть этот город (а он мог быть совершенно другим). Или заглянем на большую площадь и понаблюдаем за гуляющими по ней солдатами. Или вечером проследим за тем, кто удаляется торопливыми легкими шагами – наверное, это миниатюрная нервная девушка; обнимемся с пьяными, отрешившимися от реальности и пребывающими каждый в своем раю; улыбнемся, глядя на то, как вытягивается полицейский, когда мимо проходит женщина ростом выше его; спросим таксиста с желтыми кошачьими глазами, как обжулить продавца в магазине тканей; станем завсегдатаями ночного клуба, где великан-швейцар в зеленой ливрее начнет нас узнавать и, отечески улыбаясь, пропускать бесплатно; проведем полдня в маленьком кафе, где официантка за все время ни разу нам не улыбнется; будем притворяться, что пьем, но делать совсем маленькие глотки; скажем всем, что идем в кино, а сами отправимся в пансион, в свою комнату, где нас ждет кровать под красным покрывалом; поведем знакомую англичанку в музей живописи и обнаружим, что понятия не имеем, где висят картины, которые она хочет посмотреть, – знаем только, где найти «Менины»[10]; создадим новый литературный стиль и несколько вечеров подряд будем рассказывать всем в кафе, чем он отличается от остальных, пока сами вконец не запутаемся; станем заводить друзей не до гробовой доски и искать любовь меньше чем на одну ночь; будем ходить на студенческие балы, куда девушек пускают бесплатно; сосчитаем, сколько кремней продает за день карлик, что стоит на углу, и сколько билетов на метро продает холодным зимним утром женщина с младенцем на руках; выведем закон экономики, согласно которому торговка, что продает сигареты поштучно, получает достаточно, чтобы содержать любовников; задумаемся над тем, что́ заставляет слепых выходить на улицу даже в те дни, когда валит густой снег и дома свои покидают лишь те, кто собирается на премьеру[11]. И попытаемся представить, как – боже мой! – как жили все эти люди в то время, которое они сами называют, хорошо зная почему, голодными годами.

И тогда нам станет понятно, что человек – это уменьшенная копия города, а город – это человеческое нутро, вывернутое наизнанку; что в городе человек не только находит свое предназначение и смысл существования, но и преодолевает множество преград на пути к его осуществлению; что отношения человека и города не сводятся к отношениям с людьми, которых он любит, или заставляет страдать, или эксплуатирует, – к тем, кто суетится вокруг него, запихивая ему в рот куски пищи, накидывая на его тело куски ткани, защищая его ступни изделиями из кожи, даря профессиональные ласки, смешивая для него изысканные коктейли за блестящей стойкой бара. Мы сможем понять, что думает город, мозг которого заключен в тысячах голов тысяч его жителей, объединенных общим стремлением: жаждой власти, благодаря которой продавцы фейерверков, мошенники, отирающиеся возле монастырей, содержатели публичных домов, владельцы каруселей без электромоторов, деревенские парни, которых жители пригородов нанимают для участия в боях быков, сторожа на автостоянках, мальчишки, собирающие мячи в гольф-клубах, и бесчисленные чистильщики обуви – все включены в эту лучезарную сферу. Лучезарную не потому, что ее проектировал Ле Корбюзье[12], а саму по себе, без помощи архитектурных ухищрений, благодаря лишь ослепительно сияющему солнцу и ослепительному порядку, такому безупречному, что число уголовных преступлений, согласно самым достоверным данным, с каждым годом сокращается, и никто никогда не потеряется – на то он и город, чтобы в нем никто не терялся; человек здесь может страдать или умереть, но потеряться не сможет, даже если очень захочет, потому что каждый уголок этого города – идеальное место для того, чтобы найти потерявшихся: тысяча, десять тысяч, сто тысяч пар глаз смотрят на него, оценивают, узнают и обнимают, знают его имя и спасают его, помогают найти себя, когда ему кажется, что он окончательно потерялся в самом подходящем для себя месте – в тюрьме, в приюте, в полицейском участке, в психиатрической лечебнице, на операционном столе. Человек в городе – уже не деревенский, ты больше не похож на деревенского, парень, но всякий скажет, что ты из деревни, и какая разница, из деревни ты или нет, если ты такой же, как все?