Читать книгу Архив последних слов - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 1

Запах тления проникал сюда не из вентиляции. Он исходил от самих стен, от вековых фолиантов, чьи кожаные переплеты давно превратились в прах, скрепленный лишь силой привычки и клейстером из костной муки. Игорь Дмитриевич Морозов, библиотекарь третьего разряда Областного Архивного Хранилища Номер Семь, часто думал, что на самом деле работает не с книгами, а с трупами деревьев, чьи души выварены в щелоке и спрессованы в желтоватые, хрупкие листы.

Снаружи, сквозь забранные частой решеткой окна под самым потолком, едва пробивался серый ноябрьский свет. Он был настолько скуп и безжизненен, что не столько освещал помещение, сколько подчеркивал густоту теней, залегших в углах читального зала. Пыль, вечная спутница его существования, плясала в этом бледном луче медленный, гипнотический танец, оседая на лакированных столах и мраморных бюстах давно забытых литераторов.

Игорь Дмитриевич поправил очки в тонкой металлической оправе. Стекла были вечно заляпаны чем-то, хотя он протирал их каждый час. Сегодня пятна напоминали ему не просто грязь, а расплывшиеся чернильные кляксы, словно кто-то плакал черными слезами прямо у него на переносице. Это была игра воображения, он знал. За двадцать лет работы в архиве воображение становилось единственным доступным развлечением и одновременно самой страшной угрозой рассудку.

День не задался с самого начала. Утром, когда он отпирал тяжелую дверь центрального входа — массивную, обитую железными полосами, помнившую еще войну с Наполеоном, — ключ провернулся в скважине с отвратительным, влажным хрустом. Словно раздавил панцирь крупного жука. А когда створка подалась, из недр здания дохнуло не привычным холодом неотапливаемого предбанника, а странным теплом. Теплом, какое бывает в комнате тяжелобольного: спертым, насыщенным испарениями лекарств и тревоги.

Он тогда остановился на пороге, прислушиваясь. Где-то в глубине коридоров, за бесконечными стеллажами, что-то упало. Звук был мягким, шлепающим. Так падает на пол хорошо отжатая тряпка или... язык. Мысль была глупой, отвратительной, и Игорь Дмитриевич поспешно отогнал ее, перекрестившись про себя — привычка, оставшаяся от покойной бабушки, несмотря на весь его скептицизм и высшее библиотечное образование.

Остаток дня он провел, занимаясь рутинной сортировкой читательских требований, которых почти не было. Посетителей в Хранилище Номер Семь жаловали нечасто. Кому нужны подшивки губернских ведомостей за позапрошлый век или диссертации по почвоведению, устаревшие еще при царе Горохе? Сюда приходили либо безумные краеведы, чьи глаза горели лихорадочным огнем поиска несуществующего клада в описании ярмарки тысяча восемьсот девяносто третьего года, либо студенты, которые, разочаровавшись в электронных базах данных, думали найти чудо в пыльных каталогах. Уходили и те, и другие одинаково быстро, оставляя после себя лишь грязные следы на полу да ощущение зря потраченного времени.

Сам Игорь Дмитриевич давно смирился с тем, что его жизнь — это такое же приложение к архивной пыли, как картонный ярлычок на старом переплете. Ему было сорок семь. Он был худ, сутул, носил потертый пиджак мышиного цвета и имел удивительную способность сливаться с окружающей обстановкой. Если бы он замер на фоне стеллажа с корешками, то стал бы абсолютно невидим. Именно это качество, а вовсе не глубокая компетентность, и позволило ему получить доступ к ключам от так называемого «Слепого фонда».

Слепым его называли сами сотрудники. Официально в ведомостях он проходил как «Отдел неразобранных поступлений и частных дарений до тысяча девятьсот пятьдесят третьего года». Говорили, что в сталинские времена сюда свозили библиотеки «врагов народа», что-то каталогизировали, что-то жгли в котельных, а оставшееся просто запихнули в дальний флигель, соединявшийся с основным зданием длинным, извилистым коридором, который зимой промерзал насквозь. За семь лет, что Морозов работал в Хранилище, в Слепой фонд не заходил никто. Заведующая, Вера Павловна, женщина с лицом печеного яблока и голосом, похожим на скрип несмазанной двери, вручая ему ключ два года назад, сказала лишь:

— Будете проводить ревизию. Медленно. Без фанатизма. Если что-то рассыплется в руках — акт на списание. И, Морозов, — она понизила голос, — там есть коробка с надписью «Москва, особый отдел». Если увидите — не открывайте. Просто сообщите мне.

Он тогда кивнул. Коробки с грифом «особый отдел» он не нашел, а расспрашивать Веру Павловну не стал. Сегодня был именно тот день, который он посвятил работе в этом забытом богом и людьми месте. И, как показали дальнейшие события, именно сегодня Слепой фонд решил напомнить о себе.

Коридор, ведущий во флигель, был длинным, словно кишка. Лампы накаливания под потолком горели вполнакала, их тусклый оранжевый свет выхватывал из мрака куски облупившейся штукатурки и проступающие сквозь нее кирпичи кладки. Под ногами поскрипывал рассохшийся паркет. Чем дальше Игорь Дмитриевич углублялся в этот каменный аппендикс, тем явственнее чувствовал запах. Не просто запах старой бумаги, а нечто более глубокое, животное. Смесь подвала, мокрой шерсти и... сладковатый аромат ладана? Он остановился, принюхиваясь. Показалось.

Вот и массивная дверь Слепого фонда. Обитая почерневшим от времени железом, с кованой ручкой в виде змеи, кусающей свой хвост. Удивительное украшение для советского архива, но дверь, видимо, досталась в наследство от какого-то купеческого особняка. Ключ вошел в скважину с тем же противным влажным звуком, что и утром. Игорь Дмитриевич налег плечом, потому что дерево разбухло от сырости, и створка со стоном подалась внутрь, впуская его в кромешную тьму.

Пахло могильным холодом. Здесь никогда не было отопления. Игорь Дмитриевич поежился и нащупал на стене выключатель. Древний, карболитовый, с выпуклой кнопкой. Щелчок — и под высоким сводчатым потолком вспыхнула одна-единственная пыльная лампочка без плафона. Света она давала ровно столько, чтобы не споткнуться о горы коробок и штабеля книг, громоздившихся повсюду в живописном беспорядке.

Это было царство забвения. Огромное помещение, бывшее когда-то, вероятно, складом или каретным сараем, было заставлено стеллажами, но большинство книг и папок лежало просто на полу. Груды фолиантов в свиной коже с бронзовыми застежками соседствовали с перетянутыми бечевкой кипами пожелтевших газет и картонными папками с тесемками. Все это покрывал толстенный, в палец толщиной, слой серой пушистой пыли. Пыль висела и в воздухе, заставляя немедленно чихать.

Игорь Дмитриевич прокашлялся, достал из кармана марлевую повязку (предусмотрительно захваченную из дома) и закрепил ее на лице. Затем, стряхнув пыль с ближайшего ящика, присел и огляделся. С чего начинать ревизию здесь? Это все равно что пытаться вычерпать море чайной ложкой. Вера Павловна дала ему задание на год вперед: «Разберите дальний левый угол. Там, говорят, самые ценные поступления».

Дальний левый угол. Именно туда падала густая тень от центральной колонны, подпирающей потолок. Там, в полумраке, виднелся остов какого-то огромного шкафа, похожего на исповедальню из готического романа. Игорь Дмитриевич вздохнул и побрел в ту сторону, стараясь ступать осторожно, чтобы не раздавить какую-нибудь редкую брошюру.

Под ногами хрустело. Не только пыль, но и дохлые насекомые, осыпавшаяся штукатурка, а один раз — осколок стекла. В этом хаосе царила странная, почти осязаемая тишина. Такая тишина, которая не просто отсутствие звука, а самостоятельная сущность, давящая на барабанные перепонки. И в этой тишине особенно громко звучало его собственное дыхание, усиленное марлевой маской.

Шкаф и впрямь оказался монументальным сооружением. Дубовый, почерневший, с остатками резьбы в виде виноградных лоз и каких-то крылатых существ, чьи морды были старательно сколоты. Дверцы отсутствовали, открывая взгляду ряды полок, уставленных... чем-то странным. Это были не книги. Вернее, книги, но сделанные вручную. Тетради в коленкоровых обложках, блокноты с оторванными краями, просто стопки листов, сшитых суровой ниткой или скрепленных проржавевшей канцелярской скрепкой.

Он взял верхнюю тетрадь. Серый картон обложки был девственно чист. Никаких пометок. Он открыл ее. Почерк был неразборчивый, женский, с сильным наклоном влево. Буквы плясали, налезая друг на друга. Чернила выцвели до бледно-синего оттенка.

«...дождь идет четвертый день. Сережа не придет. Он сказал, что я ему надоела со своими страхами. А мне страшно, Господи, как же мне страшно. В зеркале в ванной кто-то стоит за моим плечом. Я видела его краем глаза. Седые волосы. Мне всего двадцать, а у меня седые волосы...»

Игорь Дмитриевич перевернул страницу, ожидая продолжения дневника. Но дальше шли пустые, пожелтевшие листы. Тетрадь была исписана едва ли на четверть. Он машинально пролистал до конца, и из обложки выпала сложенная вчетверо записка на обрывке промокательной бумаги. Он развернул ее. Всего одна строчка, выведенная тем же неровным почерком, но уже карандашом, словно чернила кончились, а силы писать — еще нет.

«Я больше не могу слышать его шаги за дверью. Прощайте. Лида. 12 сентября 1947 г.»

Записка была приклеена к последней странице тетради засохшим бурым пятном. Игорь Дмитриевич знал этот цвет. Так засыхает кровь, разбавленная слюной. Он брезгливо, но осторожно, положил тетрадь обратно на полку. Сердце стукнуло где-то в горле, отдаваясь в висках. Двенадцатое сентября сорок седьмого года. Голодное, мрачное время. Но записка была не архивной справкой, не сухим документом. От нее веяло ужасом живым, не успевшим выветриться за семьдесят с лишним лет.

Он взял следующую. Это был блокнот в твердом переплете с вытисненным на нем якорем. Мужская рука, чертежным шрифтом. Страницы были испещрены какими-то расчетами, формулами, схемами радиоламп. А потом, ближе к концу, шрифт сломался. Появились каракули.

«Они говорят из приемника. Даже когда он выключен из сети. Сетка питания сгорела, я вырвал шнур, а они всё равно говорят. На частоте 462 метра. Они называют мое имя и фамилию. Они знают, что я украл чертежи у Лебедева. Я не хотел, я хотел только проверить расчеты. Завтра придут из первого отдела. Я знаю. Лучше сам. Пусть дети думают, что несчастный случай. Паяльник упал в ванну. Прощайте. К.М. Волков. 14.04.1952.»

Игорь Дмитриевич почувствовал, как немеют пальцы. Холод шел не от блокнота, а откуда-то изнутри, от осознания того, что он держит в руках. Это были не дневники. Это были рукописи, последние слова людей, решившихся на последний шаг. И их собирали? Хранили? Зачем? Кому пришло в голову собирать исповеди самоубийц и свозить их в этот склеп?

Он положил блокнот на место, но рука сама потянулась к следующей папке. Это была пухлая папка с тесемками, обернутая в пергамент. Он развязал узел. Внутри лежала рукопись, озаглавленная изящным, каллиграфическим почерком: «О природе тишины. Эссе в преддверии неминуемого».

Он откинул обложку. Текст был написан черной тушью, на удивление хорошо сохранившейся. Казалось, чернила до сих пор слегка блестят, будто высохли только вчера.

«...когда читаешь эти строки, меня уже не будет в мире вещей, доступных осязанию. Я сижу в кресле у камина. Револьвер, из которого мой отец застрелился на дуэли, лежит передо мной на столе, отражая пламя. Я не испытываю ни страха, ни раскаяния. Лишь усталость. Бесконечную усталость от грохота жизни. Человек — это не просто звук. Человек — это эхо. И я хочу, чтобы мое эхо, заключенное в этих строках, осталось в покое...»

Далее следовали философские рассуждения о Шопенгауэре и природе воли, которые Игорь Дмитриевич читал, затаив дыхание. Слог был великолепен, но под этой холодной красотой таился такой ледяной ужас небытия, что мурашки бежали по спине. Он дочитал до предпоследней страницы. Там была та же фраза, что и у Лиды, но написанная твердой рукой:

«Мое дело не окончено. Но не вами. Не трогайте. 1889 год».

Что значит «не вами»? Кто — вы? К кому обращался этот неизвестный эстет-самоубийца из девятнадцатого века? К тем, кто будет хранить его предсмертную записку в пыльном шкафу? Игорь Дмитриевич сглотнул. В горле пересохло так, словно он наглотался этой самой архивной пыли.

В тишине Слепого фонда что-то изменилось. Он это почувствовал кожей, волосками на руках. Тишина перестала быть пустой. Она наполнилась присутствием. Как будто сотни невидимых глаз уставились ему в спину из темных углов, с верхних полок, из-под груды рассыпавшихся газет. Воздух стал плотнее, тяжелее. Запах ладана, который он учуял в коридоре, вернулся, стал явственнее.

Игорь Дмитриевич резко обернулся. Никого. Только пляшущая в луче лампочки пыль. Но он готов был поклясться, что в тот момент, когда он отрывал взгляд от страницы, текст на ней... шевелился. Не буквы, а тени вокруг букв. Они пульсировали в такт ударам его сердца.

— Глупости, — прошептал он вслух, и звук собственного голоса в этом склепе показался ему кощунственно громким, почти криком. Эхо метнулось под сводами и упало обратно к его ногам.

Он решил уйти. На сегодня хватит. Он получил достаточно впечатлений для составления акта. Но перед уходом, повинуясь странному, необъяснимому импульсу, он взял с полки еще одну тетрадь. Совсем маленькую, карманного формата, в черном кожаном переплете, таком ветхом, что кожа крошилась под пальцами. На ней не было ни имени, ни даты. Он раскрыл ее наугад, где-то в середине.

Почерк был настолько мелким и плотным, что походил на узор на обоях. Приходилось напрягать зрение, чтобы разобрать слова. Буква «о» везде была похожа на маленький, замочный скважину. Или на зрачок.

«...меня снова разбудил звук. Я уже привык. Это скребется под полом. Я знаю, что там никого нет. Дом новый, полы бетонные. Но оно скребется. Сегодня я решил не бояться. Я взял фонарик и кухонный нож. Я спустился в подвал. Сел на корточки у стены и приложил ухо к холодному бетону. И тогда я услышал не скрежет. Я услышал слова. Мне говорили, как сделать это быстро. Как сделать это так, чтобы наконец увидеть, кто говорит. Они обещали, что если я умру здесь и сейчас, читая эти строки, я узнаю тайну. Я узнаю...»

Игорь Дмитриевич читал это, и его губы непроизвольно шевелились. Он читал вслух. Тихо, едва слышно, одним дыханием, но в гробовой тишине Слепого фонда его шепот звучал как заклинание.

«...я узнаю, что за чертой. Я не боюсь. Я хочу увидеть их лица. Я спускаюсь в подвал последний раз. Вот ключ. Я запираю дверь изнутри. Я кладу записку в карман. И начинаю читать. Я читаю эту молитву наоборот. Я читаю ваши имена...»

И тут в помещении резко похолодало. Даже не похолодало — воздух словно выкачали, оставив вакуум. Игорь Дмитриевич поперхнулся собственным шепотом и замолчал. Свет единственной лампочки мигнул. Раз. Другой. И погас. Мрак навалился мгновенно, абсолютный, осязаемый, как черный бархат.

В этом мраке что-то зашуршало. Не мыши. Шуршание было ритмичным, словно кто-то листал страницы огромной книги мокрыми пальцами. Потом раздался щелчок. Тот самый звук, с которого начался его день, — звук раздавленного панциря насекомого. А затем — тихий, ласковый, вкрадчивый голос, идущий, казалось, из того самого готического шкафа.

— Прочти. Не останавливайся. Ты почти дочитал до моего имени.

Игорь Дмитриевич не мог пошевелиться. Ужас сковал его тело железным обручем. Легкие горели, он забыл, как дышать. Голос не был звуком извне. Он звучал прямо у него в голове, в костях черепа, обходя барабанные перепонки. Он был одновременно мужским и женским, старым и молодым, и в нем сквозила такая невыносимая тоска, что хотелось немедленно завыть в ответ.

— Не бойся, библиотекарь, — прошелестело теперь слева, от груды газет. — Мы не можем сделать тебе больно. Мы можем только просить.

Свет лампочки снова загорелся, но теперь он был не оранжевым, а мертвенно-белым, как в операционной. И Игорь Дмитриевич увидел. Вокруг шкафа, у стен, под потолком — воздух сгустился в фигуры. Это были не призраки в классическом понимании. Не прозрачные люди в белых саванах. Это были искажения пространства, силуэты, вырезанные из негатива реальности. Там, где должна была быть пустота, струилось движение — словно кто-то смотрел на него из-под толщи мутной воды.

Он различал их. Сгорбленная женская фигура с растрепанными волосами. Высокий мужчина с военной выправкой и отсутствующим лицом, вместо которого был просто сгусток тьмы. И еще кто-то маленький, похожий на ребенка, скорчившийся на верхней полке.

— Закончи наши дела, — прошелестел хор голосов. В них не было угрозы. Только просьба. Мольба, от которой кровь стыла в жилах сильнее, чем от любого проклятия.

Тетрадь в черной обложке выпала из ослабевших пальцев Игоря Дмитриевича и шлепнулась на пол, подняв облачко пыли. Звук падения вернул его к действительности. Инстинкт самосохранения, дремавший под толщей прожитых лет и библиотечной скуки, взревел диким зверем. Он не стал ждать продолжения. Он развернулся и бросился к двери.

Ноги не слушались, ватные, чужие. Ему казалось, он бежит сквозь толщу воды, сквозь патоку. Сзади не было слышно топота, но он знал, что они смотрят ему в спину. Всеми своими не-глазами. Он вылетел в коридор, больно ударившись плечом о косяк, и, не закрывая дверь, побежал по длинному переходу к свету, к спасению, к привычному запаху книжной пыли, которая не пахнет смертью.

Он бежал, спотыкаясь, задыхаясь, и его хриплое дыхание эхом разносилось по пустым коридорам Хранилища Номер Семь. За спиной, в глубине Слепого фонда, кто-то тихо, очень тихо, но отчетливо плакал.

Когда Игорь Дмитриевич ввалился в свою каморку у входа, сорвал с лица марлевую повязку и, дрожащей рукой налив в стакан воды из графина, залпом выпил, он еще надеялся, что ему все померещилось. Мало ли? Спертый воздух, старая плесень, усталость, гипоксия. Кислородное голодание мозга. Недосып. Все, что угодно.

Он просидел за столом, обхватив голову руками, пока за окнами совсем не стемнело. В здании стояла тишина, но теперь эта тишина казалась ему не пустой, а наполненной дыханием сотен невидимых ртов. Он вздрагивал от каждого скрипа рассыхающегося паркета.

Наконец, собрав остатки воли, он встал, накинул пальто и направился к выходу. Надо было запереть дверь в Слепой фонд. Он оставил ее открытой. Этого требовала инструкция по противопожарной безопасности и простая человеческая логика — нельзя оставлять помещение незапертым. Даже если в нем водятся... кто?

Сжимая в руке связку ключей, словно оружие, он двинулся обратно. Каждый шаг давался с трудом. Коридор казался бесконечным. Вот и дверь, зияющая черным провалом. Изнутри не доносилось ни звука. Игорь Дмитриевич, стараясь не смотреть внутрь, протянул руку, схватился за холодную кованую ручку и с силой потянул створку на себя. Дверь поддалась с тем же влажным, отвратительным хрустом, и захлопнулась.

Он вставил ключ в скважину. Провернул. Замок лязгнул тяжело и надежно. Он уже собирался вытащить ключ, как с той стороны, из-за обитой железом древесины, раздался тихий стук. Три удара. Костяшками пальцев.

— Спасибо, — прошелестел знакомый многоголосый шепот сквозь толщу дуба и железа. — Завтра мы продолжим. У тебя есть десять глав, чтобы нас выслушать.

Игорь Дмитриевич отшатнулся от двери, выронив ключи. Они со звоном упали на пол. Он не стал их поднимать. Он почти бегом бросился прочь из флигеля, через главный зал, к спасительной уличной двери, за которой был мокрый снег, выхлопные газы машин, прохожие — нормальная, грязная, шумная жизнь.

Но, уже стоя на крыльце и вдыхая колючий ноябрьский воздух, он отчетливо понял три вещи.

Первое: это не галлюцинация.

Второе: этих рукописей в шкафу не один десяток.

И третье: каждая из них хочет быть прочитанной до конца. Вслух. И они знают, где он живет.

Он поплотнее запахнул пальто и пошел к автобусной остановке. Снег падал на его плечи, и в его хлопьях, под светом уличного фонаря, ему чудились очертания той самой женской фигуры из Слепого фонда. Она стояла на другой стороне улицы и, кажется, смотрела на него с благодарностью. И с ожиданием. Огромным, как сама вечность, ожиданием того, что завтра он вернется и возьмет в руки первую рукопись. Рукопись номер один.

Он знал, что вернется. Потому что, если он не вернется, они придут к нему домой. И тогда его собственные последние слова могут оказаться записанными на клочке бумаги и брошенными в тот самый шкаф. А он очень не хотел становиться экспонатом этого архива. По крайней мере, пока не узнает, кто и зачем собрал эту коллекцию последних вздохов, и почему в главе «О природе тишины» на полях стояла пометка чернилами, свежими, сделанными словно сегодня утром: «Он нас слышит.