Читать книгу Нелюбовь - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

На третий день конференции Данилов проснулся с головной болью. Боль была тупой, давящей, локализованной в лобной области — там, где префронтальная кора принимает решения. Ирония не ускользнула от него. Он лежал, прижимая пальцы к вискам, и думал, что решение нужно принять. Не сейчас. Не сегодня. Но скоро.

Он знал, что происходит.

Знал с клинической точностью. Дофаминовая система активирована новым стимулом. Прилежащее ядро выбрасывает нейромедиатор в ответ на образ Анны Бергстрём. Вентральная тегментальная область работает на полную мощность. Серотонин падает — вот почему он не может спать и вот почему мысли о ней приобретают навязчивый характер. Классическая картина. Он мог бы нарисовать её с закрытыми глазами — график, где ось X это время, а ось Y это интенсивность симптомов. Пик приходится на период от трёх до шести месяцев после первой встречи. Потом плато. Потом спад. Потом возвращение к базовому уровню.

Он знал всё это.

И ничего не мог сделать.

Нет, неправда. Мог. Он мог избегать её. Мог сослаться на занятость, на подготовку к докладу, на головную боль — в конце концов, голова действительно болела. Мог запереться в номере и не выходить до отлёта. Мог позвонить Елене и попросить её сказать что-нибудь отрезвляющее — она умела это делать. Одно её слово, один график, одна цифра — и его мозг встал бы на место.

Но он не сделал ничего из этого.

В восемь утра он уже стоял в фойе, делая вид, что читает программу конференции. На самом деле он ждал. Он знал, что она спускается на завтрак в это время — вчера они встретились здесь случайно, и он запомнил. Нет, не случайно. Он запомнил специально. Его мозг, как послушный пёс, зафиксировал время и место и теперь привёл его сюда ровно к восьми.

Она появилась через семь минут. В тёмно-зелёном свитере, который делал её глаза зеленоватыми. Или это освещение. Данилов поймал себя на том, что думает о цвете её глаз, и мысленно отвесил себе пощёчину.

— Доброе утро, — она улыбнулась. Улыбка была уже не короткой, как в первый раз, а более открытой, как будто они знали друг друга давно.— Доброе. Как спали?— Плохо. Готовилась к сегодняшнему круглому столу. Вы участвуете?— Да. Тема «Будущее нейробиологии эмоций». Буду отбиваться от философов.— Я буду на вашей стороне.

Они вместе пошли на завтрак. Данилов взял свой обычный набор — овсянка, яйцо, кофе. Анна взяла только кофе и круассан. Она сказала, что не завтракает плотно перед выступлениями — адреналин мешает пищеварению. Данилов кивнул. Он понимал. Он сам не мог есть перед важными докладами.

За завтраком они говорили о круглом столе. Анна рассказала, что будет модерировать дискуссию профессор Линдквист, старый швед, который до сих пор верил в какую-то «эмерджентность сознания». Данилов фыркнул. Эмерджентность. Слово-паразит, которое используют, когда не могут объяснить механизм. «Эмерджентность» — это просто признание в невежестве, обёрнутое в научную бумагу.

— Вы слишком категоричны, — сказала Анна.— Я учёный. Категоричность — моя работа.— Но мир сложнее наших моделей.— Мир — это и есть наши модели. Другого мира у нас нет. Реальность — это интерпретация данных сенсорными системами. А интерпретация всегда ограничена разрешающей способностью прибора.

Анна посмотрела на него с интересом, который Данилов не мог расшифровать. Не восхищение — она не выглядела восхищённой. Скорее, изучающей. Как будто он был образцом под микроскопом.

— Вы всегда так думали? — спросила она.— Всегда.— С детства?— С тех пор, как начал думать.

Она отпила кофе и замолчала. Данилов вдруг испугался, что сказал что-то не то. Испугался — вот оно, это слово. Он, который гордился отсутствием страха перед чужим мнением, сейчас боялся, что она сочтёт его слишком холодным. Слишком механическим. Раньше он носил это как знак отличия. Теперь это вдруг показалось недостатком.

— У вас есть друзья? — спросила она неожиданно.— В каком смысле?— В прямом. Люди, с которыми вы говорите не о работе.— У меня есть жена. И коллеги.— Я спросила про друзей.

Данилов задумался. Друзья. У него были приятели в аспирантуре, но они разъехались. Был однокурсник, с которым он иногда переписывался по почте — раз в полгода, не чаще. Был сосед по лестничной клетке, который здоровался. Были люди, с которыми он работал. Но друг? Человек, которому можно позвонить ночью и сказать: «Мне плохо»? Такого не было. Он никогда об этом не жалел. Он не понимал, зачем это нужно. Есть проблемы — есть решения. Если решение требует участия другого человека, это называется делегирование. Если не требует — справляйся сам.

— Нет, — сказал он честно. — Друзей нет.

Анна кивнула. Не осуждающе. Скорее, подтверждая какую-то свою гипотезу.

— У меня тоже нет, — сказала она. — После развода я перестала общаться с общими знакомыми. А новых заводить некогда.— Вам одиноко?

Она посмотрела в окно. За стеклом падал снег — такой же, как вчера, позавчера, всегда. Снег в Стокгольме был постоянной величиной.

— Иногда. Но я заглушаю это работой. Работа — лучший анестетик.

Данилов хотел сказать, что это неправильно — использовать работу как анестетик, что это приводит к выгоранию, что есть исследования, показывающие связь между трудоголизмом и депрессией. Но не сказал. Потому что понял: она это знает. Она нейрохимик, она изучает депрессию. Она знает про себя всё, что можно знать. И продолжает делать то же самое.

Так же, как он.

Круглый стол начался в одиннадцать. Зал был полон — тема привлекла не только нейробиологов, но и гуманитариев, которые всегда чуяли, где можно поспорить о душе. На сцене сидели пятеро: профессор Линдквист, модератор, сухой старик с бородой клинышком; философ из Оксфорда, толстый и потный, несмотря на кондиционер; психолог из Калифорнии, молодая женщина с татуировкой на запястье; Анна; и Данилов.

Линдквист открыл дискуссию длинной речью о том, что наука зашла в тупик, редуцируя человеческие эмоции до молекул. Он говорил о «таинстве любви», о «непостижимости человеческого сердца», о том, что Данте и Шекспир знали о любви больше, чем все нейробиологи вместе взятые. Данилов слушал и чувствовал, как в нём закипает раздражение. Это была старая песня. Её пели ему на каждой конференции, на каждом ток-шоу, в каждой рецензии на книгу.

Когда Линдквист закончил, микрофон перешёл к Данилову.

— Профессор Данилов, — сказал Линдквист с улыбкой, которая должна была выглядеть дружелюбной, но выглядела снисходительной, — вы, кажется, придерживаетесь иного мнения.

— Я придерживаюсь фактов, — сказал Данилов. — Факты таковы. Когда человек говорит, что он влюблён, мы можем измерить уровень дофамина в его прилежащем ядре. Мы можем увидеть активацию вентральной тегментальной области на фМРТ. Мы можем предсказать длительность его отношений по плотности окситоциновых рецепторов. Всё это воспроизводимые, проверяемые данные. Данте и Шекспир не дали нам ни одного воспроизводимого результата. Их свидетельства — это анекдоты.

По залу прошёл шум. Философ из Оксфорда подался вперёд, хватаясь за микрофон.

— Вы сводите человеческий опыт к цифрам! — воскликнул он с пафосом, который, вероятно, производил впечатление на студентов. — Разве можно измерить красоту? Разве можно взвесить страдание?

— Можно, — сказал Данилов. — Красота — это активность медиальной орбитофронтальной коры, которую мы измеряем в баллах по шкале BOLD-сигнала. Страдание — это активность передней поясной коры и островка. У меня в лаборатории есть приборы, которые делают это каждый день. Если вы считаете, что ваше страдание неизмеримо, — придите, я измерю.

Философ побагровел. Анна, сидевшая рядом с Даниловым, чуть заметно улыбнулась.

— Вы лишаете человека тайны, — сказал Линдквист примирительно. — А без тайны жизнь теряет смысл.

— Смысл — это тоже нейрохимический процесс, — ответил Данилов. — Выработка дофамина при достижении целей. Если вам нужна тайна, чтобы вырабатывать дофамин, — это ваше право. Но не выдавайте это за науку.

Дискуссия продолжалась ещё час. Спорили, перебивали, жестикулировали. Психолог из Калифорнии пыталась примирить стороны, говоря о биопсихосоциальной модели, но её никто не слушал. Анна выступила с коротким замечанием о том, что понимание механизмов не отменяет феноменологического опыта, но и не делает его магическим. Данилов смотрел на неё и думал, что она говорит именно то, что он сам хотел бы сказать, только лучше — мягче, дипломатичнее. Он не умел так. Он умел только бить фактами.

После круглого стола к нему подошли несколько человек. Кто-то спорил, кто-то благодарил, кто-то просил автограф на книге. Данилов расписался на трёх экземплярах «Любви не существует» и на одном салфетке — девушка-студентка сказала, что книга изменила её жизнь. Он кивнул и забыл её лицо через секунду.

Анна ждала его у выхода.

— Вы были в ударе, — сказала она.— Я был собой.— Знаю. Поэтому и говорю — в ударе.

Они вышли из здания. Снег прекратился, и сквозь облака пробивалось что-то похожее на солнце — редкое для ноября, почти забытое. Анна предложила пообедать не в отеле, а где-нибудь в городе. Данилов согласился. Они нашли ресторанчик на набережной — старый, с деревянными балками под потолком и свечами на столах. Свечи. Это было слишком. Слишком романтично. Данилов чуть не сказал об этом вслух, но смолчал.

Они заказали рыбу — какую-то местную, название которой он не запомнил. Анна говорила о своей работе, о том, как трудно получать гранты в Швеции, о том, что она подумывает переехать в Америку. Данилов слушал и вдруг поймал себя на мысли: а что, если бы она переехала к нему? В его лабораторию? В его город? В его квартиру?

Он одёрнул себя. Это безумие. У него контракт. У него жена. У него жизнь, выстроенная как идеальный график.

— О чём вы думаете? — спросила Анна.— О работе, — соврал он. Соврал впервые за долгое время. Раньше ему некому было врать.

После обеда они гуляли по городу. Анна показывала ему остров Юргорден, где стоял старый военный корабль, превращённый в музей. Они ходили по палубе, трогали деревянные перила, читали таблички. Данилов не интересовался историей — она была для него просто последовательностью событий, лишённой научной строгости. Но здесь, рядом с Анной, даже старый корабль казался чем-то значительным. Или не корабль. А то, что она стояла рядом, и ветер с залива трепал её волосы, и она смеялась, когда он сказал что-то про шведскую бюрократию.

Смеялась.

У неё был хороший смех. Негромкий, как будто она смеялась в себя, а не наружу.

Данилов вдруг понял, что хочет, чтобы она смеялась ещё. Чтобы он был причиной этого смеха. Это было новое желание, не связанное ни с сексом, ни с работой, ни с выгодой. Просто желание. Просто хотеть.

— Завтра ваш доклад, — сказала Анна, когда они возвращались в отель. Уже темнело — в ноябре темнело рано, часа в четыре. Фонари отражались в мокрой брусчатке.— Да.— Волнуетесь?— Нет. А нужно?— Нет. Но люди обычно волнуются.— Я не обычно.

Она остановилась. Они стояли на маленьком мосту через канал. Вода была чёрной, маслянистой, в ней дрожали огни.

— Михаил, — сказала она, и он заметил, что она впервые назвала его по имени без «профессор» и без отчества. — Можно задать личный вопрос?— Задайте.— Вы счастливы?

Вопрос ударил его, как разряд дефибриллятора. Счастлив. Он не задавал себе этот вопрос никогда. Вернее, задавал, но в другой формулировке: «Эффективна ли моя жизнь?» На этот вопрос ответ был «да». Эффективность высокая. Продуктивность выше среднего по отрасли. Целевые показатели достигаются. Но счастье? Это ненаучный термин. В психиатрии используют «субъективное благополучие», но и его он у себя не замерял.

— Я не знаю, — сказал он. И это была правда.

Анна кивнула, как будто ожидала именно такого ответа.

— Я тоже не знаю, — сказала она. — Я изучила счастье вдоль и поперёк. Знаю все нейромедиаторы, все структуры, все корреляции. Могу измерить его у любого человека. А у себя — не могу. Как будто прибор не работает на операторе.

— Может быть, счастье — это не состояние, а процесс? — сказал Данилов, удивляясь сам себе. Он никогда не говорил таких вещей. Это было ненаучно, почти поэтично.— Может быть. Но процесс требует движения. А я стою на месте. И вы... мне кажется, вы тоже.

Она посмотрела на него, и в этом взгляде было что-то, от чего у Данилова перехватило дыхание. Не метафорически — реально перехватило, диафрагма сжалась, воздух застрял в трахее. Он знал физиологию этого ощущения — спазм гладкой мускулатуры бронхов под влиянием вегетативной нервной системы. Но знание не помогало. Воздуха всё равно не хватало.

— Анна... — начал он и не закончил.

Потому что она вдруг сделала шаг вперёд и поцеловала его.

Это не было похоже на поцелуи с Еленой. С Еленой поцелуи были частью протокола — определённая продолжительность, определённая интенсивность, без лишней слюны. Этот поцелуй был другим. Он не поддавался измерению. В нём был вкус кофе и холода, запах её духов — что-то цитрусовое, — и ещё что-то, чему не было названия. Данилов стоял, не отвечая, не отстраняясь, просто позволяя этому происходить. Его мозг, его прекрасный, тренированный мозг, который всегда находил объяснение всему, сейчас молчал. Ни одной мысли. Только ощущения.

Она отстранилась первой.

— Простите, — сказала она, и голос у неё был ниже обычного, с той самой хрипотцой, которую он заметил в первый вечер. — Я не должна была.— Нет, — сказал он. — Не должны были.

Но он не хотел, чтобы она извинялась. Он хотел, чтобы она сделала это снова. И ещё. И ещё. Его тело говорило на языке, который был старше его теорий, старше науки, старше всего, что он знал.

— Я пойду, — сказала Анна. — Увидимся завтра. На докладе.

И ушла. Быстро, не оборачиваясь. Её шаги затихли на том конце моста.

Данилов остался стоять. Снег снова пошёл — мелкий, колючий. Он стоял и смотрел на чёрную воду, и в голове, наконец, включился внутренний голос. Тот самый, который всегда комментировал, анализировал, раскладывал по полочкам.

«Итак, — сказал голос. — Что мы имеем? Поцелуй. Инициирован объектом А.Б. Продолжительность — ориентировочно семь секунд. Субъективная оценка — находится за пределами шкалы. Физиологические реакции: тахикардия (пульс около ста десяти), гипервентиляция, спазм диафрагмы, предположительно — активация симпатической нервной системы. Нейрохимический профиль: резкий выброс дофамина, норадреналина, возможна активация опиоидной системы (обезболивающий эффект — обрати внимание, что холод перестал ощущаться). Диагноз: острая фаза романтической влюблённости. Прогноз: при продолжении контакта — усиление симптомов, пик через три-шесть месяцев, плато, спад. При прерывании контакта — возвращение к базовому уровню через две-четыре недели. Рекомендация: прервать».