Читать книгу Девочки, это не измена? - Группа авторов - Страница 5

На следующий день я решила быть взрослой.

Не просто взрослой по паспорту, где давно уже стояли цифры, от которых двадцатилетние девушки в метро уступают место не из вежливости, а из страха за будущее. Нет. Я решила быть взрослой внутренне.

Разумной.

Спокойной.

Женщиной, которая выпила кофе с женатым мужчиной, поняла всю сомнительность ситуации и сделала правильные выводы.

Вывод первый: больше никаких кофе.

Вывод второй: переписка только по работе.

Вывод третий: платье тёмно-синее пока не надевать, чтобы не провоцировать судьбу, коммерческих директоров и собственную дурь.

С этими прекрасными выводами я проснулась, потянулась к телефону и сразу открыла чат с Артёмом.

Вот так обычно и заканчивается внутренняя зрелость.

Последним было моё ночное сообщение:

«Плохой. Но не самый.»

Я перечитала его и зажмурилась.

Господи, Нина.

Что это вообще значит?

Плохой знак, но не самый. Как будто я эксперт по градации дурных предзнаменований. Где-то в моей голове, видимо, существовала таблица: «случайно улыбнулась поставщику — жёлтый уровень»; «пошла с ним на кофе — оранжевый»; «начала ждать сообщения — красный»; «сама себе врёшь, что контролируешь ситуацию — сирена, эвакуация, спасайте документы».

Артём ответил уже утром.

«Тогда будем считать, что есть куда ухудшаться. Доброе утро.»

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как взрослость, которую я так торжественно надела на себя пять минут назад, сползает с плеч, как плохо застёгнутый халат.

В спальне было полутемно. Павел ещё спал. За окном светлело серым, неубедительным московским светом. Где-то на улице дворник скрёб лопатой по асфальту с таким звуком, будто пытался снять с города верхний слой усталости.

Я написала:

«Доброе. Ухудшаться не планирую.»

Почти строго.

Он:

«Планы — вещь ненадёжная.»

Я:

«У вас такой опыт?»

Он:

«У меня дочь. С тех пор я знаю: планировать можно только то, что всё пойдёт не по плану.»

Я остановилась.

Дочь.

Вот она снова появилась. Не абстрактная «семья», не слово «женат», которое можно временно задвинуть в дальний угол сознания, как коробку с новогодними игрушками. Дочь. Конкретный ребёнок. Маленький человек, который, вероятно, просыпался по утрам, просил кашу не с комочками, рисовал кривые сердца и говорил «папа».

Папа.

Я положила телефон на одеяло.

Внутри стало неприятно.

Не больно даже, а так, будто кто-то включил резкий свет в комнате, где я собиралась ещё немного посидеть в полумраке.

Павел пошевелился.

— Ты уже не спишь?

— Нет.

— Который час?

— Семь.

— Угу.

Пауза.

— Творог есть?

Я закрыла глаза.

Иногда мне казалось, что если наш брак когда-нибудь будут изучать археологи, они найдут на кухне окаменевший творог и поймут о нас всё.

— Есть, — сказала я.

— Хорошо.

Он перевернулся на другой бок и ещё на минуту провалился в сон.

Я снова взяла телефон.

Артём больше не писал.

И правильно.

Потому что дальше, после фразы про дочь, нормальная женщина должна была остыть. Даже не из морали, а из элементарной логики. Мужчина с дочерью — это не романтический объект, а отец. Человек, у которого есть утренники, прививки, маленькие носки на батарее и, скорее всего, жена, которая всё это организует, пока он пишет другим женщинам про плохие знаки.

Я представила девочку.

Не знаю почему — в жёлтой шапке. Смешной такой, с ушами. Она держит Артёма за руку, подпрыгивает на бордюре, а он говорит: «Осторожно, Мила».

Я не знала, как зовут его дочь. Но почему-то решила, что Мила.

И это тоже было нечестно. Давать имя чужому ребёнку, чтобы потом ещё сложнее было делать вид, что его нет.

Я встала и пошла в ванную.

В зеркале на меня смотрела женщина, которой надо было срочно стать приличной.

— Всё, — сказала я себе тихо. — Хватит.

Женщина в зеркале выглядела неубедительно.

На работу я оделась нарочно скучно.

Серые брюки. Чёрная водолазка. Никаких «освежающих» помад, только бальзам для губ. Волосы собрала в хвост. Получилось лицо сотрудницы, которая пришла согласовывать счета, а не усложнять чужую семейную жизнь.

Павел посмотрел на меня в прихожей.

— Сегодня без совещаний?

— Почему?

— Ну ты обычно.

— Что обычно?

— Нормально выглядишь.

Я медленно повернулась.

— Паш.

Он понял, что ошибся, но ещё не понял где.

— Я в смысле ты всегда нормально выглядишь.

— Спасибо.

— Нет, я не это хотел сказать.

— А что?

Он посмотрел на часы.

— Я хотел сказать, что ты красивая.

— Уже поздно, да?

— В смысле?

— Ничего.

Я надела пальто.

Павел подошёл, помог мне с шарфом. Неловко, но старательно. Его пальцы коснулись моей шеи — тёплые, знакомые. Я почувствовала укол совести.

Вот он. Муж. Живой. Не декорация. Не фон. Не «творог есть?». Он стоит передо мной, поправляет мне шарф и не знает, что я утром переписывалась с мужчиной, у которого есть дочь.

— Ты какая-то колючая, — сказал Павел.

— Прости.

— На работе что-то?

— Наверное.

Удобная фраза: «на работе что-то». Ею можно прикрыть всё — от отчёта до внутреннего распада.

Павел поцеловал меня в лоб.

— Не нервничай.

Я кивнула.

И вышла.

В метро я не открывала чат с Артёмом.

Принципиально.

Открыла только один раз — проверить, не написал ли он что-нибудь по работе.

Он не написал.

Я закрыла.

Потом открыла снова, потому что вдруг мессенджер не обновился.

Нет.

Не написал.

Я закрыла.

Через две станции открыла ещё раз.

Вот это и есть дно взрослой самодисциплины: женщина не отвечает мужчине, потому что он ей не написал.

В офисе Марина сразу всё поняла.

Она даже не спросила.

Просто посмотрела на мои серые брюки, чёрную водолазку и хвост.

— Ого, — сказала она. — Сегодня у нас траур по здравому смыслу?

— У меня рабочее настроение.

— У тебя вид женщины, которая решила стать порядочной с помощью трикотажа.

— Марина, пожалуйста.

— Всё плохо?

— Ничего не плохо.

— Понятно. Всё плохо.

Я села за стол и включила компьютер.

— Я просто решила не раздувать.

— Что?

— Ничего.

Марина улыбнулась.

— Прекрасно. Мы уже на стадии «не раздувать ничего». Быстро идёте.

— Я выпила с ним кофе. И всё.

— И всё?

— Да.

— И ты не ждёшь, что он напишет?

— Нет.

Телефон на столе завибрировал.

Мы обе посмотрели на него.

Я быстро перевернула экран вниз.

Марина медленно подняла брови.

— Конечно не ждёшь.

— Это может быть кто угодно.

— Тогда почему ты покраснела как договор без подписи?

— Я не покраснела.

— Нина, у тебя сейчас лицо женщины, которая услышала звонок духовки, хотя обещала не есть пирог.

Я схватила телефон и посмотрела.

Павел.

«Не забудь взять таблетки, если давление.»

Я показала Марине экран.

— Видишь?

Она даже не смутилась.

— Павел спасает твою репутацию лучше, чем ты сама.

Я ответила мужу:

«Спасибо, взяла.»

Хотя таблетки, конечно, забыла.

Павел прислал:

«Хорошего дня.»

И смайлик.

Обычный жёлтый смайлик.

Я смотрела на него и почему-то чувствовала себя последней свиньёй. Муж прислал смайлик. Не палец вверх. Не «ок». Смайлик. Старался, наверное. Или случайно. Но мне хотелось верить, что старался.

Я написала:

«И тебе.»

Добавила сердечко.

Посмотрела.

Стерла.

Написала:

«И тебе :)»

Отправила.

Сердечко показалось слишком внезапным. Как если бы в старую комнату притащили хрустальную люстру: вроде красиво, но все сразу понимают, что что-то не так.

До обеда Артём не писал.

Я работала.

Точнее, я делала вид, что работаю, с такой интенсивностью, что действительно успела проверить половину договора. Юристы Артёма внесли правки. Не все, конечно. Юристы вообще такой народ: если они соглашаются полностью, где-то в мире гаснет юридическая звезда.

Я написала рабочее письмо. Сухое, профессиональное, образцовое.

«Артём, добрый день. По пункту 4.3 необходимо вернуть формулировку нашей редакции. Также прошу уточнить ответственность за просрочку поставки»

Отправила.

Через десять минут пришёл ответ в общем чате:

«Нина, добрый день. Принято, обсудим с юристами. По пункту 4.3 вижу вашу логику».

Вижу вашу логику.

Я усмехнулась.

Ну вот. Можно же нормально. Деловое общение. Документы. Логика. Никаких платьев, плохих знаков и кофе.

Через минуту пришло личное сообщение:

«Серый цвет вам не идёт.»

Я замерла.

Потом медленно повернулась к Марине.

Она сидела через два стола и что-то считала, нахмурившись. В этот момент я почти физически ощутила, как между мной и телефоном протянулась невидимая красная лента с надписью «не трогать».

Я тронула.

«Вы меня сегодня видели?»

«Видел, как вы входили в офис. Я был у вас на ресепшене, забирал документы у курьера.»

Вот как.

Значит, он видел меня. А я его нет.

Почему от этого стало одновременно приятно и тревожно?

«И вы теперь комментируете мой гардероб?»

«Только когда он выглядит как попытка спрятаться.»

Я посмотрела на серую ткань брюк.

Вот ведь.

Он не просто заметил. Он угадал.

Или сделал вид, что угадал. Что ещё опаснее, потому что некоторым мужчинам не обязательно понимать женщину — достаточно произносить фразы так, будто понимают.

«Не знала, что серые брюки настолько красноречивы.»

«На вас — да.»

Я отложила телефон.

Встала.

Пошла к окну.

За окном был двор бизнес-центра: курящие люди, такси, курьер с жёлтым рюкзаком, мужчина, который пытался открыть зонт одной рукой и проигрывал. Нормальный день. Обычный. Ни одна сирена не выла. Никто не указывал пальцем на женщину, которая переписывается с чужим мужем.

А внутри у меня всё снова дрожало.

Я вернулась к столу.

Марина посмотрела поверх монитора.

— Он?

— Рабочее.

— Угу. Поэтому ты ушла к окну как героиня клипа девяностых?

— Марин.

— Всё, молчу.

Она выдержала две секунды.

— Что написал?

— Что серый мне не идёт.

Марина присвистнула.

— Неплохо.

— Что неплохо?

— Он бьёт не в «ты красивая», а в «я вижу, что ты прячешься». Это продвинутый уровень.

— Ты сейчас звучишь как эксперт по манипуляциям.

— Я была замужем за Вадиком. У меня докторская.

Я села и закрыла личный чат.

Надо было не отвечать.

Конечно.

Прошла минута.

Две.

Пять.

Я открыла и написала:

«А что мне идёт?»

Очень плохо, Нина.

Очень.

Ответ пришёл не сразу. И эти несколько минут были хуже любой немедленной реакции. Я смотрела на экран, потом на договор, потом снова на экран. Даже попыталась прочитать пункт про неустойку, но слова расплывались.

Наконец телефон завибрировал.

«Тёмно-синий. И смех.»

Я сидела неподвижно.

Вот так, оказывается, выглядит опасность: короткая фраза в мессенджере, от которой у тебя в тридцать девять лет подгибаются внутренние колени.

Я ничего не ответила.

Не потому что была сильной.

Потому что не знала, как ответить так, чтобы не выдать всё.

После обеда Оля прислала сообщение:

«Ты жива?»

Я:

«Да.»

Оля:

«Это не ответ. Ты в дурь полезла дальше?»

Я:

«Нет.»

Оля:

«Нина.»

Я:

«Он написал, что серый цвет мне не идёт.»

Пауза.

Потом:

«Ох ты ж, гад красивый.»

Я рассмеялась вслух.

Марина подняла голову.

— Подруга?

— Да.

— Умная?

— Очень.

— Тогда слушай её.

Оля прислала ещё:

«Слушай. Это опасная фраза. Он как бы говорит: я вижу тебя настоящую, не прячься. Это не комплимент, это крючок с бантиком.»

Я написала:

«Ты всё портишь.»

Она:

«Я не порчу. Я снимаю с бантика ценник.»

Я убрала телефон.

До вечера мы с Артёмом больше не переписывались. Только один раз в общем чате он отправил уточнение по договору. Я ответила официально. Очень гордилась собой.

В шесть я собралась домой.

На улице снова шёл мокрый снег. Март вообще умеет напоминать женщине, что надежда — это преждевременно.

Павел написал:

«Я сегодня дома вовремя. Куплю рыбу?»

Я ответила:

«Купи.»

Он:

«Красную или белую?»

Я:

«Любую.»

Он:

«Это ловушка. Ты потом скажешь, что я не ту купил.»

Я улыбнулась.

Вот он, Павел. Иногда смешной. Иногда внимательный. Иногда почти тот, в кого я влюбилась. Почему я это забывала? Почему рядом с ним всё хорошее становилось фоном, а всё недостающее — главным?

Я написала:

«Белую. И лимон.»

Он:

«Принято.»

Без пальца. Уже прогресс.

Я вышла из офиса и вдруг услышала:

— Нина.

Артём стоял у входа.

В тёмном пальто. С непокрытой головой. С тем самым спокойным лицом, которое почему-то всегда выглядело так, будто он не случайно оказался там, где оказался.

Я остановилась.

— Вы опять были рядом?

— На этот раз честно ждал вас.