Читать книгу Инсайдаут - Константин Кедров - Страница 5

…Пруст так и остался величайшей загадкой XX века. К нему пытались подобраться и с отмычками Фрейда, и с многотонными томами всевозможных философов – от Бергсона и Хайдеггера до Дери и Мамардашвили. Все безуспешно. Еще труднее понять магнетизм этой прозы, которая повествует, не повествуя, рассказывает, не рассказывая, все описывает, ничего не описывая, и размышляет, не размышляя.

Никто не знает, почему поколение за поколением открывают для себя прозу Пруста и не могут от нее оторваться. Пруст обивал стены своей комнаты пробкой, чтобы ему не мешали посторонние звуки. В комнате всегда царил полумрак. Писателю было либо холодно так, что зуб на зуб не попадал, либо его мучил нестерпимый жар, исходящий от горящего камина. В этой двойственности вся его жизнь. Он любит, не любя, страдает, не страдая, размышляет, как бы не думая. От его прозы исходит оглушительная, одуряющая тишина. Только литературоведы способны уловить островки сюжетов в синтаксических водоворотах Пруста. Его читаешь, тотчас же забывая прочитанное, но затем, в следующих томах, вдруг тот же водоворот вынесет вас к началу. И тогда чтение Пруста – уже не забвение, а воспоминание.

Где-то в отражениях салонных зеркал затерялось имя Альбертина. Не человек, не образ, а именно имя, которое обрастает какими-то подробностями для того, чтобы в какой-то момент снова рассыпаться на тысячи зеркальных осколков.

Пруст – импрессионист, и этим много сказано. Импрессионистов интересовали только дополнительные цвета. Не синий и красный, а то, что возникает от соприкосновения синего с красным. То же самое можно сказать о чувствах. У Пруста их нет, как нет в привычном смысле этого слова цвета на полотнах Моне. Два чувства соприкасаются, и что-то третье на миг возникает, чтобы тотчас же исчезнуть, как мираж.

Чтобы заполнить плотью биографию Пруста, Андре Моруа вспоминает и дело Дрейфуса, и влюбленность Пруста в одного маркиза, коему он придал черты Альбертины (или, наоборот, черты Альбертины придал маркизу). Говорится и о болезни писателя сенной лихорадкой, астме, аллергии на запахи. Но странно, что все эти детали кажутся лишь продолжением прозы Пруста. Даже не продолжением, а пересказом ее.

Возможно, что в мире существуют подвижники, которые прочли многотомную эпопею Пруста от корки до корки. Мне это никогда не удавалось. Впрочем, переплыл же однажды Ален Бомбар океан в резиновой лодке. Правда, при второй попытке погиб. Лодка осталась, а Бомбар исчез. Подобным же образом исчезает читатель, растворяясь в океане Пруста.

Однажды я читал лекции Мамардашвили о Прусте. Они мне показались длиннее прустовской эпопеи. Пруст провоцирует на вечность и бесконечность.

Он был настолько чувствителен, что уже ничего не чувствовал и передал нам это полуобморочное ощущение жизни, когда все проваливается в бездонную тишину или растворяется в потоке воспоминаний о том, что было и не было. У Пруста мечта неотличима от воспоминания. Невозможно понять, было, есть или будет, или никогда не было и не будет то, о чем он рассказывает, вернее, грезит.

Считается, что Пруста очень трудно перевести. Я читал его в двух совершенно непохожих переводах, и это все равно был Пруст. Кто-то ищет тайну Пруста в его библейских корнях, мама Пруста была еврейкой, а ее он любил больше всех на свете. Ее и бабушку. Однако, Библия кратка. Там в каждой фразе тысячелетия. Для Пруста же один миг как тысяча лет. Он не верил в загробную жизнь, говоря, что вместе с мозгом умирает душа. Не от этого ли страстная жажда растянуть до бесконечности каждый миг такой мимолетной и хрупкой жизни.

Пруст всю жизнь умирал, потому в его прозе такое острое ощущение мига жизни. Не каждого мига, а одного-единственного, котого он растянул на тысячи страниц своей нежной прозы.

У Пруста нет биографии, жизнь слишком груба для него. Он в ней никогда не жил. Зато живет в своей прозе.

…Сегодня становится совершенно ясно, что многие поэты XX века на самом деле жили в XXI столетии. Не случайно Велимир Хлебников называл себя будетлянином. Он действительно оказался поэтом другого века. Маяковский слишком оптимистично назвал его поэтом для поэтов, ибо таковыми были разве что сам Владимир Владимирович да пара его собратьев по футуризму. В XX веке поэты обошлись без Хлебникова. А вот поэзия без него не обойдется. «Я любоч, любимый любаной», – шептал поэт. Никакого отклика. Любви к Хлебникову не было, и быть не могло. Нет ее и сейчас. Потому что его поэзия нарушает интеллектуальное благодушие, здесь мы сталкиваемся с высшим разумом космического пришельца, хотя хорошо известно, что родился поэт в волжской пойме под Астраханью в селении Ставка, а умер в селе Санталово.

И действительно, как прикажете понимать такие стихи:

Что-то очень нежное и неимоверно глубокое, где белизна рифмуется с болью. Таких тонких ходов у Хлебникова множество. Тут даже не сюр и не абсурд, а нечто, выходящее за пределы. Ну кто еще мог сказать такое о Пушкине:

Трупы кумирные – это еще, куда ни шло, а вот пушки сна – это уже запредельно. Ну да, есть далекая ассоциация беспробудного сна «из пушки не разбудишь», но ведь у Хлебникова пушки сна. Нечто прямо противоположное. Его поэзия многопланова, как японская миниатюра, и размещена в каком-то ином пространстве:

Его поэзия очень похожа на «Пагоды» Дебюсси. Это музыка тончайших переходов и еще не узаконенных обертонов.

Между тем, уже началась всемирная катастрофа мировой бойни. Хлебников пишет удивительный стих, где война перерастает в битву матерей и младенцев.

Словно на фресках Микеланджело, по небу мчатся «тучи утробных младенческих ног». Самая отвязанная современная виртуальная фантазия для компьютерной графики. Сегодня ясно, что поэт писал клипы, где на телеэкране младенец запросто превращается в пулемет, а пулемет в младенца.

Для Хлебникова весь мир был словом и звуком. Он и природу воспринимал, как русскую литературу:

Сегодняшний читатель так и не дополз до гениального Велимира. Однако филологи его уже полюбили. Кажется, еще совсем немного, и Хлебников перестанет быть космическим гостем русской поэзии. Но это «совсем немного» может затянуться еще на одно столетие.

Сегодня становится понятно, что Хлебников пришел к нам с другим зрением. Он смотрел на небо не снизу вверх, а сверху вниз. Земля для него была небом, а небо подножием:

Хлебникова невозможно «читать» в обычном смысле этого слова. Он поэт не для чтений, а для всемирных переворотов. Здесь совсем другая космология и антропология. Перед нами человек, давно перешагнувший звездное небо и ушедший в такие дали, какие не виделись и Копернику. Но если он перекодировал в звуки всю вселенную, что стоит нам добыть из этих звуков вселенную Велимира Хлебникова?

…Казалось бы, мировая мифология перенасыщена персонажами, которых даже студенты не в силах запомнить. Тем не менее XX век создал новые мифы. Никто не знает, кто придумал Венеру и Аполлона, зато все нормальные дети знают, что на маленькой планете, затерянной в небесах, живет Маленький принц и еще есть Барашек и Роза. И хотя всем известно, что этих героев придумал летчик Антуан де Сент-Экзюпери, никто не воспринимает этих героев как плод фантазии. Произошла поразительная вещь: автор вошел в пантеон своих богов. Экзюпери воспринимается нами как персонаж своей прозы. Нечто подобное произошло в России с Александром Грином. Грин и Бегущая по волнам, Грин и Ассоль обитают в одном пространстве. Создать новый миф может только избранник небес. Экзюпери был небесным человеком в прямом смысле этого слова. Он научился летать на заре авиации, когда самолеты были еще ручными, а большая часть авиаторов разбивалась. Глядя на Землю сверху, Антуан был поражен необитаемостью нашей планеты. Всюду леса, горы, пустыни, моря, а жизнь теснится вдоль узких полосок рек. Что же тогда представляет собой гигантская территория по имени Пустыня? Он летал над пустыней и в мирное время, и во время войны, пока не растворился не то в небе, не то в песчаных барханах, не то в морской стихии. Ведь и «Маленький принц» – своеобразный духовный мираж посреди пустыни. В пустыне, подобно библейскому пророку Иезекиилю, Экзюпери встретил своего ангела – Маленького принца. Ангел дал ему главную заповедь XX века: «Мы в ответе за всех, кого приручили».

Барашек и Роза – древние католические символы. Агнец – Иисус и Дева Мария – Роза. Да и сам Маленький принц похож на реинкарнацию младенца Иисуса. Не будем забывать, что Экзюпери существует не сам по себе, а с аристократической частицей «де», Антуан де Сент-Экзюпери. Потому его Иисус – Принц.

Маленький принц не одинок. Есть ведь еще король Матиуш I Януша Корчака, сгоревшего в печи немецкого концлагеря вместе со своими маленькими принцами и королями, детьми, обреченными на уничтожение.

В те же годы, когда Экзюпери создавал своего Принца, во Франции набирал силу и господствовал черный роман, ныне добравшийся до России в прозе Сорокина и Лимонова. Нам повезло, что вначале мы все же прочли прозу Экзюпери. Добро всегда уязвимо и не защищено, как нагой Христос на кресте, вокруг которого рыгает и гогочет римская солдатня. Но как-то так получилось, что над Экзюпери не посмели насмехаться даже самые закоренелые острословы. Время не нанесло ему никакого ущерба, потому что его проза под самой надежной защитой. Ее любят дети. А «если не будете как дети, не войдете в Царствие небесное», где царит Маленький принц и его верный апостол Антуан де Сент-Экзюпери.

Его проза заполнена описаниями стрелок компасов и других авиационных приборов. И неудивительно, ведь от направления этих стрелок часто зависит жизнь. Сегодня стрелки часов и компасов явно отклонены от азимута спасения. Дивная нераздельная троица – Летчик, Принц и Барашек – где-то в параллельных мирах и все меньше соприкасается с нами. Однако не будем забывать, Антуан не романтик, а храбрый военный летчик. Его доброта не от слабости, а от силы. Цивилизации свойственно плутать, поэтому для всех, потерпевших крушение среди пустыни, есть верный путеводитель – «Маленький принц».

В прозе этого летчика-ясновидца есть какая-то непреодолимая тайна. Подлинность его пустынных и небесных видений – нечто большее, чем художественная фантазия. Он тайновидец и тайнозритель. Его можно услышать в пересказе, как предание и легенду, или прочесть от корки до корки, но совершенно невозможно забыть.

Роза, которую поливает Принц посреди безжизненной космической пустыни, это герб, эмблема и орифламма, а может быть, и икона века. Таких, как Экзюпери, Даниил Андреев называл Вестниками. Можно и так. Ведь Евангелие в переводе означает «Благая весть». Благая весть приходит к людям, когда им очень и очень плохо. Приходит вовремя. А вот уход Вестников всегда преждевременен. Они уходят, чтобы прийти навсегда.