Читать книгу Восьмигласие мироздания - Константин Кедров - Страница 4

Не будет преувеличением сказать, что к храму меня привел прежде всего сам храм. И внешнее убранство уцелевших православных церквей, и сама служба не могла не очаровать слух и зрение семилетнего военно-послевоенного ребенка. Привела меня в храм мама – актриса, дворянка из славного рода Челищевых. Она же пошла на смелый шаг, окрестив меня в 1950 году тайно, ночью во время гастролей в Клинцах. С тех пор, где бы мы ни жили, я в первую очередь устремлялся в церковь к Литургии и Всенощной. Неудивительно, что во время каникул в Угличе я стал алтарником в единственной действующей церкви на краю города. Облачившись в стихарь, я ощутил такую радость и благодать, которая не покидала меня всю жизнь. Ну а в пятнадцать лет в обители в углических лесах мне посчастливилось стать духовным сыном будущего архиепископа Костромского и Галического иеромонаха отца Кассиана. Он тогда вернулся из заключения, пробыв в ссылках более десяти лет. Тогда под его руководством прочел я не только Новый Завет, но и запрещенное Добротолюбие. Потом, уже в студенческие годы, окормлял меня и принимал в своем доме архиепископ Казанский и Чистопольский Михаил. Тогда-то и зацепил меня КГБ, одержимый манией антирелигиоза. Они так и не могли от меня отцепиться аж до 30 августа 1990 года. Завели дело по статье «антисоветская пропаганда и агитация» и все только потому, что я всю жизнь был верующий и православный.

Мои наставники и просветлители – как сегодня, слышу их голоса, отчетливо, до самой тонкой интонации и модуляции. Вот стою возле патриаршей кафедры в Елоховском и слышу его абсолютно молодой голос, как будто ему не девяносто, а девятнадцать лет. Это одно из последних Богослужений патриарха московского и всея Руси Алексия Первого. Разве это не чудо Божие? Конечно же, чудо!

Вот в угличских лесах тихая обитель, до которой я в свои пятнадцать лет прошел пятьдесят километров, и вот беседую в 1957 году в тихой келье с иеромонахом отцом Кассианом, отсидевшим в тюрьмах и ссылке несметные сроки. Он кажется мне очень дряхлым и старым, но весь светится и сияет. На стене старинная линогравюра – монах в келье и смерть с косой, с ним беседующая. Отцу Кассиану в то время лет шестьдесят пять, но в моем возрасте казалось, что сие мафусаиловы веки. Принимаю его благословение как прощальное и последнее. А он дожил до девяноста и стал после нашей встречи архиепископом Костромским и Галичским. И кафедра его процветала, несмотря на все лютейшие атеистические гонения. Разве не чудо? Конечно, чудо. И говорил-то со мной слабым голосом, почти шепотом.

А вот на Большой Ордынке праздную в храме престольный праздник Всех скорбящих Радосте. Архиепископ Киприан, сияя очками, в которых отражается сияние паникадила, произносит проповедь. «Икона чудотворная Всех скорбящих утрачена. Но разве не видим мы ее в подлиннике, когда поднимаем взор свой к звездному небу. Разве весь свод небесный не Ее лик». И я замираю от счастья. Ведь эта тема моей будущей докторской – моей будущей монографии «Поэтический космос», пробившейся сквозь все цензурные запреты в печать в последние годы атеистического правления. И это как раз в то время, когда меня отстранили от преподавания в Литинституте за религиозные лекции.

А как забыть архиепископа Казанского и Чистопольского Михаила, принимавшего меня после вечерни в своем бревенчатом доме. Вот вручает он мне старинное полузапрещенное издание Добротолюбия с трудами Паламы об исихическом сияниии. А я-то видел это сияние вокруг своих духовных наставников и во время Богослужения, и в тихих наших уединенных, почти что тайных беседах.

Сегодня-то наука знает о невидимых нейтрино, проходящих сквозь всю вселенную, не замечая ее материи, и гравитационные волны, идущие от черной дыры, поймали, хотя сам Эйнштейн не верил, что их когда-либо удастся нащупать приборами. Но я-то вижу, чувствую ежечасно исихическое сияние, исходившее уже при жизни от благодатных православных священнослужителей – моих духовников и учителей.

Среди моих гениальных просветлителей, конечно, и он – Иннокентий Смоктуновский. Трепетно и искренне верующий гений. Эта вера дала ему возможность и силы, пройдя сквозь войну, немецкий плен и последующие гонения, сыграть впервые после Москвина роль истинно праведного царя Руси Федора Иоановича. Вот стихотворение, которое я прочитал тогда Смоктуновскому:

«Вот спасибо, дружочек. Как ты хорошо написал», – говорил Смоктуновский. И вот еще одно чудо. Ныне я прихожанин Храма Малого Вознесения, куда по переходу подземному проходил из Кремля царь Федор Иоаннович. И разве это не райское блаженство – предстоять перед Господом у тех же Царских врат, пред которыми молился праведный царь Руси, и молиться в том самом храме, где старостою был друг Пушкина поэт князь Вяземский.