Читать книгу Пластическая хирургия с изнанки. Медицинский роман-откровение - Ксения Авдошенко - Страница 4

Глава 1
Пластическими хирургами не рождаются

Оглавление

Пронзительный телефонный звонок разорвал ночную тишину. «Надо поменять мелодию на входящих, – пронеслось в голове. Я, не открывая глаз, протянула руку к тумбочке и взяла мобильный телефон.

– Слушаю.

– Алло, Ксения Евгеньевна, это Оля Сазонова, – услышала я всхлипывающий голос своей вчерашней пациентки.

Еще будучи студенткой пятого курса, мне однажды пришлось звонить в два часа ночи очень известному хирургу, профессору. Я до сих пор помню его спокойный голос на том конце провода, словно он только что не спал и видел третий сон, а просто сидел в уютном кресле перед камином и читал газету. Тогда, в далеком 1999 году, это успокоило меня в экстренной ситуации и вселило уверенность. Именно в тот момент я пообещала себе, что всегда буду таким же будничным, спокойным голосом отвечать на тревожные ночные звонки.

– Да, Ольга, слушаю вас. Что случилось? – ответила я тем самым «будничным» голосом, окончательно просыпаясь.

– Можно я сниму повязку? Она меня душит, – пожаловалась женщина.

Накануне, во время перевязки, я уговаривала Ольгу остаться в стационаре на три дня под нашим наблюдением. Она не послушалась моего совета и поспешила выписаться домой.

А зря! Первые трое суток обычно самые сложные после любой пластической операции. Нарастание отека, страх перед послеоперационной болью, наличие повязок, дренажи, отражение в зеркале, наконец. И это далеко не полный список тех переживаний и ощущений, которые испытывают мои пациенты. Но одно дело находиться в клинике с тревожной кнопкой в руке, под круглосуточным наблюдением пластического хирурга, анестезиолога-реаниматолога и медсестер, получать противоотечную терапию, своевременное обезболивание, трехразовое питание на подносе и общаться с «коллегами по операции», видеть, что не только у вас нарастает отек, а синяки у женщины из соседней палаты гораздо ярче ваших (ерунда, казалось бы, а как ободряет!). И совсем другое дело – оказаться дома один на один с распирающим отеком, в тугой повязке, когда надо самой готовить еду, выгуливать собаку, кормить кошку, заниматься с детьми. Да еще родные смотрят с опаской: или боятся еще больше, чем вы, или не поддерживают ваше решение преобразиться.


Пластическая операция – это достаточно дорогое и серьезное мероприятие, где уж точно не стоит экономить на паре лишних суток пребывания в стационаре.

По каким-то своим причинам Ольга выбрала путь воина-одиночки и, вопреки моим советам и здравому смыслу, выписалась из стационара на следующий же день после фейслифтинга. Это операция по круговой подтяжке лица, эндоскопического лифтинга лба, пластики верхних и нижних век. После нее, в первые сутки, отек обычно умеренный, но уже к вечеру того же дня он нарастает и может испугать пациента.

– Ольга, пожалуйста, успокойтесь. Повязка достаточно свободная и не может задушить. Эти ощущения дает послеоперационный отек, и снятие повязки ничего не изменит. У вас что-нибудь болит?

– Нет, – уже более спокойно ответила женщина.

– Это очень хорошо, так и должно быть. Выпейте одну таблетку супрастина. Лекарство облегчит состояние.

– А может, мне принять мочегонные? У меня есть.

– Не надо. Мочегонные препараты не влияют на величину послеоперационного отека. Это бесполезно. Нужно просто потерпеть два дня, и станет легче. Выполняйте те рекомендации, которые я вам дала, и жду вас на перевязку в четверг.

– Я все поняла, спасибо вам, – уже спокойно ответила пациентка.

– До свидания, Ольга. Восстанавливайтесь.

Я положила телефон на тумбочку. Сна совсем не осталось.

02:37. Я встала с кровати, накинула на плечи длинный шелковый халат и босиком пошла на кухню. Люблю ходить дома босой. Есть в этом что-то первобытное.

Нужно постараться вернуть себя в состояние покоя. Рука привычно потянулась к кофейнику. «Пить кофе в половине третьего ночи – плохая идея», – мелькнула в голове здравая мысль, и в чайник упали два фильтр-пакета с ромашкой. Я вышла на балкон. Бессонная ночь – отличное время для размышлений.

В соседней многоэтажке горели только два окна. «Надеюсь, у них тоже всего лишь бессонница», – отогнала я тревожную мысль.

Хорошо, что я не работаю в экстренной хирургии, это бы меня вымотало. Мое глубокое убеждение – «большая хирургия» не для женщин. При этом я ни в коем разе не хочу умалять достоинств женщин-хирургов, хоть их в профессии и не много. Они более выносливые, усидчивые, аккуратные, внимательные, усердные в работе и получении знаний. Женщины просто созданы для плановой хирургии.

«В чем отличие?» – спросите вы. Экстренная хирургия – это спринт или блиц, где на выполнение некоторых этапов операции отводятся считанные минуты, а важные решения принимаются за секунды. Это – война! Война за жизнь человека. Тогда как плановая хирургия – демонстрация хирургического мастерства в комфортных, «мирных» условиях. Здесь нет угрозы жизни больного.

Существует много видов плановой хирургии: офтальмология, лор, эндокринология, флебология – и этот список можно продолжать долго. Пластика тоже относится к плановой хирургии.

Меня часто спрашивают, почему я выбрала эту профессию. «Ну, конечно, – скажут многие, – пластическая хирургия – это деньги! Сейчас все туда рвутся: никто не хочет кишки оперировать, все в эстетику подались». И в условиях современной реальности нельзя с этим упреком не согласиться. Но тогда, в конце 90-х, когда я училась во Втором меде, о пластической хирургии мало кто знал: не было ни кафедр, ни ординатур, ни обучающих курсов. Это был закрытый и недоступный мир.

Моя мечта стать пластическим хирургом возникла задолго до поступления в вуз. Глоток горячего ромашкового чая погрузил меня в воспоминания.

Мне было лет восемь, когда я посмотрела старый советский фильм «Дети Дон Кихота» с Анатолием Папановым в главной роли. В этом фильме рассказывается история одной врачебной семьи: муж – акушер-гинеколог, работает в роддоме, его играет Папанов, жена – внимание! – ПЛАСТИЧЕСКИЙ ХИРУРГ. И это фильм 60-х годов прошлого века! Собственно, с пластической хирургией в фильме связано всего два фрагмента. В первом жена Папанова обещает одному молодому человеку прижать торчащие уши, а во втором, где-то уже ближе к концу фильма, тот же пациент просит ее «вернуть ему его лопоухие уши, потому что дети не узнают, а друзья смеются». При этом пластический хирург говорит о том, что в ближайшее время сделать это не может, так как у нее «сейчас нет ни хрящей, ни заменителей». Вот этот-то фрагмент меня и зацепил! Всем понятно, как можно прижать лопоухие уши: ну, какими-нибудь нитками пришить, а вот меня заинтересовало, как же их можно потом обратно «отжать».


Сразу после фильма я пришла к маме и сказала, что хочу быть пластическим хирургом, чем немало ее удивила, ведь до этого собиралась быть воспитательницей в детском саду. Мама, надо отдать ей должное, сразу ухватилась за это мое желание стать врачом, и в дальнейшем вся моя жизнь была направлена на культивирование этого стремления. Любимые пластиковые куклы были с косыми царапинами в правой половине живота, закрашенными красным карандашом, без аппендиксов, значит, все мягкие игрушки в швах и зеленке.

Я ходила к стоматологу без страха и с интересом рассматривала, как врач смешивает все эти порошочки на стекле миниатюрными шпательками. Мама, сама не имея никакого отношения к медицине, учила меня бинтовать руки эластичным бинтом и делать уколы настоящими стеклянными шприцами на любимом плюшевом мишке. Она записала меня в кружок юннатов во Дворце пионеров и решилась на покупку большой собаки. Когда мне было 14 лет, собака ощенилась, и я сама принимала у нее 12 щенков, а потом совместно с ветеринаром купировала им хвосты. Я была участником многочисленных олимпиад по биологии и химии, поступила в химико-биологическую школу, и венцом этого марафона стало мое самостоятельное поступление во Второй медицинский институт.

Вот так в далеком 1983 году решилась моя судьба в профессии.

Я улыбнулась этим теплым воспоминаниям и подлила себе ромашкового чая.

А дальше был невероятно интересный, изматывающий и тяжелый период обучения в Меде. Всем известно, что это сложная профессия, но вы даже не представляете, насколько!

Помню, как я, уставшая от вступительных экзаменов и окрыленная своим поступлением, везла в огромной клетчатой сумке челнока учебники для первого курса. Она была неподъемной. Сев в метро, я достала первый том анатомического атласа Синельникова и открыла на первой попавшейся странице. Это было изображение височной кости размером с ладонь. Вокруг нее вся страница была испещрена латинскими названиями множественных зазубрин, бугорков, неровностей, отверстий и впадинок. Названий пятьдесят, наверное, состоящих из двух-трех слов.

«Хорошо, – подумала я тогда, – первый семестр мы будем изучать латинский, как раз отдохнем, а вот со второго я серьезно возьмусь за учебу».

Первого сентября первым занятием была анатомия, и преподавателя не волновало, что мы не знаем латынь. Вот так в мою жизнь вошла зубрежка, причем в неимоверных объемах. Да, овладение медицинской наукой – это пот, кровь и слезы, смешанные с нарастающим недосыпом от бесконечных ночных дежурств. Ведь чтобы стать хирургом, надо жить в больнице.

Невозможно стать хирургом просто родившись в «хирургической» семье, так как этот навык не передается по наследству, а нарабатывается каждым будущим хирургом самостоятельно, постоянно и неустанно.

Хирургия – это ремесло, которое переходит из рук в руки и требует постоянного оттачивания приобретенных навыков, доведения их буквально до автоматизма. Во время операции нельзя отвлекаться на обдумывание рутинных манипуляций, а необходимо сосредотачиваться на особенностях каждого конкретного пациента. Базовая программа вуза делает из студентов врачей общего профиля, а вот определиться с будущей специальностью помогают многочисленные кружки при кафедрах.

Поскольку я мечтала о хирургии, то, поступив в институт, сразу со второго курса записалась в кружок оперативной хирургии и топографической анатомии под руководством невероятного и очень талантливого преподавателя – профессора Заринской Светланы Алексеевны.

– Я хочу быть пластическим хирургом, дайте мне, пожалуйста, тему доклада для поступления в кружок, – заявила я с порога ее кабинета.

– Вы на каком курсе учитесь, барышня? – посмотрела на меня профессор поверх очков.

– На втором.

– В кружок зачисляют с третьего курса, приходите в сентябре, – ответила она, уже отвернувшись от меня и продолжая изучать какие-то документы.

– Но уже май, я почти перешла на третий, дайте мне тему доклада – я хоть за лето подготовлюсь, – не унималась я.

– Ну, хорошо, пройдите сюда, – обреченно пригласила она меня в кабинет. – Пластической хирургией, значит, интересуетесь? Тогда вот вам тема доклада: «Послеожоговые рубцовые деформации шеи». Идите готовьтесь, в сентябре на первом заседании кружка мы заслушаем ваш доклад, – огорошила меня Светлана Алексеевна.

Из кабинета я вышла совершенно потерянная. На втором курсе института у меня было очень отдаленное представление об ожогах. Мои знания базировались скорее на собственном опыте: это многочисленные прикладывания руками к утюгу и плите, а также ожог лица кипятком во время похода в пионерском лагере. Я даже не знала, что они делятся по степеням, а тут какие-то послеожоговые деформации шеи.

Я приехала домой и заявила маме: «Мне очень нужно попасть летом на практику в Институт им. Склифосовского, в ожоговый центр». Она почему-то даже не удивилась и сказала, что подумает, как это сделать.

Шел 1995 год, процветала безработица. Моя мама, имея два высших образования и большой опыт работы на руководящих должностях, была вынуждена работать в страховой компании обычным страховым агентом. По счастью, в компании был медицинский отдел, у сотрудников которого она и спросила совета. Летом ровно на шесть недель медсестринской практики я была устроена в ожоговый центр, но не Института им. Склифосовского, а 36-й городской клинической больницы. Это был неоценимый опыт! В этом отделении трудятся самоотверженные люди. Я воочию узнала, что такое ожоги и как это страшно. Буквально на первом дежурстве мне довелось помогать хирургу накладывать повязку на ноги только что доставленного в отделение бомжа, который перебрал лишнего, заснул ногами к костру и не почувствовал, как сгорел.

– Поднимай ногу вверх, – скомандовал мне хирург и указал глазами на черные до паха ноги пациента.

Я подошла к кровати и, взявшись рукой за пальцы стопы, подняла ногу вверх. Она казалась невероятно тяжелой. Пациент дергался, рычал и издавал нечленораздельные звуки, мешая анестезиологу и другим медсестрам поставить капельницу. Вдруг мне стало очень легко. Нога упала на кровать, а у меня в руке остались обугленные пальцы. Я остолбенела от неожиданности, в ушах звенело.

– Подними ногу, – заорал хирург.

Я положила пальцы пациента рядом на простыню, подхватила ногу под пятку и снова подняла ее вверх.

Моя жизнь больше не была прежней. Именно с этого момента я осознала, насколько уязвим организм человека и как тщательно надо беречь свою жизнь. После практики я устроилась в ожоговый центр медсестрой, а через год пришла туда субординатором (помощником врача). Именно там меня научили колоть вены, даже самые плохие, буквально не глядя. Умение забинтовать любую часть тела от мизинца до головы осталось со мной навсегда. Я перестала остро реагировать на человеческую боль, понимая, что в хирургии через боль идет выздоровление. Научилась делать ампутацию пальцев и ног, лечить даже самые сложные раны и, конечно, узнала все о степенях ожогов. В отделении работал пластический хирург, который проводил реконструктивные и пластические операции при послеожоговых рубцовых деформациях различных частей тела. И мне посчастливилось ассистировать ему целых четыре года. Надо ли говорить, что в то лето я написала отличный доклад для кружка оперативной хирургии?

Мне вообще везет на людей: в мою жизнь входят только те, кто делает меня лучше и сильнее. Заринская Светлана Алексеевна сумела всех нас, неумех, влюбить в хирургию, научила «понимать» организм, «чувствовать» ткани, научила кодексу чести врача, а главное – благодаря ей на третьем курсе я познакомилась с директором Института пластической хирургии и косметологии профессором Виссарионовым Владимиром Алексеевичем. Светлана Алексеевна пригласила его, известного пластического хирурга, профессора, такого невероятно занятого человека, послушать тот самый мой доклад. И что удивительно, он пришел и отнесся со всей серьезностью к моей научной работе. Это было чудо! Отзанималась я в кружке до самого окончания университета.

Сейчас смешно вспоминать, но когда я училась вязать хирургические узлы, все спинки домашних стульев были в бахроме из косичек. Вязала, когда смотрела телевизор, разговаривала с мамой на кухне и даже с закрытыми глазами. Свиные ножки покупались не для холодца, а как пособие по наложению косметических швов. Это потом уже мама варила мое пособие, тщательно выбирая из него синие нитки. В холодильнике в мисочках, прикрытых блюдцами, хранились куриные сосуды для отработки наложения сосудистого шва.

Под руководством Владимира Алексеевича я проводила анатомические исследования, написала две статьи и смогла проникнуть в святая святых – его операционную. Рабочий день хирурга длился с десяти утра до десяти-одиннадцати вечера. И все это время я стояла у него за спиной и смотрела, училась бережной работе с тканями, владению инструментом, удивлялась волшебству, до которого была допущена. Я не выходила есть, не выходила даже в туалет, потому что боялась, что меня могут не пустить обратно.

Так прошло три года. Я училась в медуниверситете, по вторникам ассистировала в ожоговом центре, по средам ходила в Институт пластической хирургии и косметологии сначала смотреть, а потом уже ассистировать профессору, а по пятницам препарировала в секционном зале. В нашей стране, окончив медицинский вуз, вы не можете работать врачом, так как необходимо получить более узкую специализацию. Поскольку специальности «пластическая хирургия» тогда еще не было, я планировала пойти в ординатуру по челюстно-лицевой хирургии: мне казалось, это ближе всего к профессии моей мечты.

«Надо идти в ординатуру по общей хирургии», – отрезал Владимир Алексеевич, когда я робко спросила его совета. Такого поворота событий я не ожидала, ковыряться два года в кишках и их содержимом у меня не было никакого желания. Однако ослушаться не посмела: кому как не ему лучше знать, как стать пластическим хирургом. Впоследствии я не раз убеждалась в дальновидности и правильности его слов.

А дальше были два года ординатуры по общей хирургии в 55-й городской больнице. Это была моя армия. Были и гауптвахта, и муштра, и сифонные клизмы по колено в кишечном содержимом, и, конечно, безответная и светлая влюбленность в своего учителя, которому на тот момент было около 35.

Когда я в первый день шла на работу, мой однокурсник, который ходил на дежурства в это отделение, сказал: «Постарайся чаще дежурить с городскими врачами – они дают ассистировать. Там есть один очень классный хирург, фамилия у него то ли Граф, то ли Барон, не помню точно. Постарайся попасть к нему».


Войдя в ординаторскую, я приветливо поздоровалась со всеми присутствующими. Они рассматривали меня, я изучала фамилии на бейджах. Переведя глаза на крупного мужчину, сидящего за столом перед горой историй болезни в халате на голом торсе, я опустила взгляд на его бейдж и громко расхохоталась: «ГЕРЦОГ Андрей Андреевич».

Хирургия – специальность, насквозь пропитанная мужским шовинизмом. Я поняла это с первого же дня появления на кафедре экспериментальной и клинической хирургии, когда увидела пять хирургов, высунувшихся из ординаторской поглазеть на меня. Как оказалось, я была первой особью женского пола за всю историю кафедры. На обучение меня, конечно, приняли, краснодипломница как-никак, но хирургии меня никто учить не собирался. Мне ясно дали понять, что моя задача – «писать истории, печь пирожки и мыть чашки», а в операционной делать нечего. Попытки указать на равные права с мужчинами натыкались на стену едких шуток и пошлых комментариев. Но последней каплей моего терпения стал смачный шлепок по заднице, который мне отвесил один из кафедральных профессоров. Вот тут моя внутренняя феминистка взбунтовалась! Я перестала приносить домашнюю еду на работу, чтобы не баловать коллег. Их некогда белые чайные чашки покрылись толстым темно-коричневым слоем чайного осадка, а посуда в раковине копилась весь день – я просто прекратила ее мыть. Мужское население мне отвечало не менее «достойно»: отлучением от операционной, бойкотом и перевязками самых сложных пациентов.

Так продолжалось месяца полтора. Вдруг один из хирургов позвал меня на ассистенцию. Это был тот самый Герцог. Он словно взял надо мной шефство. За первые недели в ординатуре я уже успела понять, кто тут с руками, а кто чистый теоретик. Он был из первых. Высокий, широкоплечий, с крупными чертами лица и добродушной улыбкой – настоящий сибиряк. Когда он смеялся, смеялось все его тело, а когда пальпировал пациента, определяя патологию, его ладонь покрывала всю поверхность живота. Я и сейчас, по прошествии 19 лет, узнаю его руки по форме пальцев и ногтевых пластин. Он курил трубку, и утром, заходя на территорию больницы, я понимала, кто из нас пришел на работу первым. Это был единственный период в моей жизни, когда мне нравился запах табака. А аромат его Fahrenheit лишал меня покоя, и по сей день является моим фаворитом среди мужских запахов. Но эти эмоции я переживала внутри, внешне все было более чем невинно: я к нему на «Вы», а он был единственным, кто не проявлял ко мне полового интереса. Только учеба, только работа, только ее величество Хирургия.

Андрей Андреевич был единственным, кто относился ко мне серьезно, постепенно раскрывая для меня секреты ремесла, от меня требовалось только внимать и бесконечно писать истории болезни (компьютеров тогда еще не было). Я дежурила сутки через сутки, буквально жила в больнице, но это не утомляло, наоборот, я летела на работу. Через полгода на моем личном ординаторском счету было несколько десятков самостоятельно выполненных операций. На кафедре на меня посмотрели другими глазами, словно говоря: «О, а она что-то может». Но самый большой комплимент я получила от Учителя, когда он отправил меня делать аппендэктомию (удалять аппендицит), а в помощники дал мне студента, сказав: «Ты не должна привыкать к рукам одного ассистента». Помню, как я обиделась на него тогда, думая, что ему просто лень подниматься с дивана, и побрела в операционную. Работала спокойно, без лишних движений, студент почти не мешал, хоть и изрядно нервничал. Помню, когда наложила последний шов на кожу и единым движением срезала нитки, услышала за спиной голос Герцога: «Эх, словно сам делал!» Оказывается, он всю операцию тихонько простоял сзади и наблюдал.

Два года ординатуры пролетели как одно мгновение, из нее я вышла готовым хирургом. Кстати, обучал он меня не потому, что увидел во мне какой-то талант к хирургии, как я, наивная, полагала, а на спор с кафедральными сотрудниками, которые утверждали, что из меня не будет никакого толку. Хорошо, что я узнала об этом, только когда мы с ним танцевали белый танец в день моего выпуска из ординатуры.

За окном начинало светать, на горизонте появились первые лучи восходящего солнца, возвращая меня к реальности.

04:31. «Надо хотя бы немного поспать, завтра две операции», – заговорила во мне ответственность хирурга.

Мельком взглянув на свою страничку в «Инстаграме», я снова увидела комментарий про операции популярным личностям. Да, меня часто спрашивают, почему я не оперирую звезд шоу-бизнеса. Ну, во-первых, то, что в моем «Инстаграме» нет фотографий с известными людьми, не означает, что они у меня не оперируются. Среди моих пациентов немало известных людей, но если я вдруг встречаюсь с ними на каких-либо мероприятиях, то никогда не подхожу и не обнаруживаю наше знакомство. Поскольку в какой-то степени дружба с пластическим хирургом дискредитирует человека, как бы негласно указывая на его несовершенство.

Во-вторых, афиширование эстетических операций в соцсетях, да еще и в обнимку с пластическим хирургом, как правило, говорит о том, что операция выполнялась с большой скидкой или бесплатно. Я на такое сотрудничество не соглашаюсь. Это обесценивает в глазах любого пациента работу врача, результат не ценится и не бережется, как если бы за него были заплачены свои кровные.

И в-третьих, звезды шоу-бизнеса, как правило, идут оперироваться к тому, кого они знают, с кем «тусуются». Не секрет, что одним из методов рекламы является посещение различных открытых и закрытых развлекательных мероприятий, где люди заводят деловые контакты. Врачи не исключение: есть те, кто пиарится таким способом. Почему бы и нет. Только делать это надо регулярно, чтобы примелькаться и стать своим. Я несколько раз посещала такие закрытые мероприятия – моя приятельница устраивает чудесные тематические вечеринки. Невероятно познавательно: изумруды, меха, часы, вина… Это неполный список тех тем, которым были посвящены эти встречи. Но! Подобные мероприятия начинаются часов в 9 вечера, как раз после работы, и продолжаются порой до двух часов ночи. И если пообщаться с интересными людьми после семи часов работы в операционной я еще способна, то восстановиться за оставшиеся 4 часа сна и на следующий день быть работоспособной – проблематично. Вывод: активно оперирующий хирург не может регулярно тусоваться по ночам. Как следствие, в шоу-бизнесе просто не знают об этих хирургах.

– Все, спать, Ксюша, спать! – произнесла я вслух, окончательно вернувшись в реальность из мира воспоминаний, и направилась в спальню.

Хорошая вещь шторы black-out – несмотря на пробуждающийся рассвет, в спальне все еще царила ночь.

Пластическая хирургия с изнанки. Медицинский роман-откровение

Подняться наверх