Читать книгу Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Наумов - Страница 3

Я очень хорошо помню то утро: моя подруга… Мы почему-то всё время называли друг друга лучшими друзьями, хотя это было довольно смешно. В общем, я помню, как она стояла у окна на цыпочках, опираясь о подоконник, и тянулась вверх, словно весенний цветок навстречу яркому, почти уже белому солнцу. Такая тонкая… Должен признаться, что, когда она стояла вот так, я её практически не слушал, но на этот раз произнесённые слова всё-таки достигли моего сознания:

– Знаешь, я подумала, что искусственный интеллект, этот твой ChatGPT, о котором ты всё время говоришь, – это же моя сбывшаяся детская мечта.

– Ты в детстве мечтала о нейросетях? – ухмыльнулся я, глядя ниже талии.

– Нет… Или да… Я не знала, как это могло бы называться, но мне было очень нужно что-то такое… какой-то собеседник, которому я могла бы задавать любые вопросы, перед которым никогда не было бы стыдно. Потому что, если ты говоришь с человеком, последствия могут быть любыми. Нельзя быть уверенной, что это не принесёт беды, не причинит вреда… Я хотела не беспокоиться о том, куда сказанное пойдёт дальше… Вот сейчас, например, – может, потом ты об этом в книге напишешь… – Она игриво повернулась в мою сторону, но в глазах мелькнула тревога. – У меня никогда не было такого человека… Мои подруги, например, чаще обо всём таком говорили с моей мамой, а я… Я с их мамами не говорила. Да и интересовало меня тогда не то, что их.

Я обнял её.

– Так это же не про технологии, это про одиночество и отношения с мамой, разве нет?

– Нет. Я всегда была в центре компании… Но мне действительно был нужен не просто человек, понимаешь? То есть люди не совсем подходили… Тогда была мода на ICQ, помнишь? Я представляла себе, что пишу кому-то в “аське”, и мне отвечают. Кто-то по-хорошему безразличный, но компетентный или хотя бы знающий. Я даже искала в интернете по запросу “психолог-робот”. Есть темы, которые совсем не с кем обсудить. Например, я однажды разоткровенничалась со своей тётей – я её очень люблю и доверяю, но это совсем не то, что нужно мне… Она ничего дельного толком не посоветовала, но проговорилась маме… Мама потом со мной неделю не разговаривала – обиделась, что я не к ней пошла.

– Ну, это очень глупо с её стороны…

– Я как раз об этом – последствия разговоров нельзя предугадать. Ты не знаешь, будет ли вред от того, что ты скажешь. Представь, что случится, если сейчас ребёнок в школе спросит: как поступить, когда его ударил отец? Это будет иметь такие последствия, что он может жалеть потом всю жизнь, а ведь ему нужно было просто поделиться, посоветоваться, но не уничтожать семью… Да и кроме того, мне ещё было очень важно, чтобы с этим собеседником можно было говорить только о себе… Чтобы не было стыдно говорить только о себе, понимаешь?.. – Она взглянула на меня своими влажными и честными глазами. – Так что ChatGPT – это действительно моя сбывшаяся детская мечта. Сейчас мне это всё уже не особо актуально, но я ставлю себя на место тех детей, тех девочек, у которых этот собеседник в телефоне, всегда под рукой. Они вырастут другими людьми ещё и поэтому.

Она была права. Мне кажется, она была права в значительно большей степени, чем легендарный американский лингвист и мыслитель Ноам Хомский, который начал свою недавнюю программную статью[1] так: “Сегодня наши якобы революционные достижения в области искусственного интеллекта действительно вызывают как беспокойство, так и оптимизм. Оптимизм, потому что искусственный интеллект – средство, с помощью которого мы решаем проблемы. Беспокойство, потому что мы опасаемся, что самый популярный и модный его вид – машинное обучение – приведёт к деградации нашей науки и нашей этики, внедрив в нашу технологию фундаментально ошибочную концепцию языка и знания”. Не обращая внимания на обилие притяжательных местоимений, а также на то, что люди, страшащиеся стремительного технического прогресса, видят опасность далеко не в названном, приведём заключительные слова Хомского: “Короче говоря, ChatGPT и его собратья по конституции не способны найти баланс между творчеством и ограничениями… Учитывая аморальность, лженаучность и лингвистическую некомпетентность этих систем, мы можем только смеяться или плакать над их популярностью”.

Автору этих строк не удаётся припомнить другой ситуации, в которой мнение Хомского вызывало бы у него столь резкое несогласие, а категоричность – ощущение неловкости. Происходящее сейчас напоминает скорее о “тихой революции Франца Кафки”. Жил да был в Праге великий писатель… То есть для всех людей вокруг он являлся простым клерком со странностями и таинственной придурью строчить непонятные истории на немецком языке. У него не складывалась жизнь – ни личная, ни семейная (очень специфические отношения с отцом), ни социальная, ни профессиональная, ни, в общем-то, писательская, поскольку до своей скоропостижной смерти Кафка опубликовал только несколько сборников рассказов и повесть. Написал гораздо больше, а опубликовал лишь малую толику…

Вот только революция уже произошла. Пока “Превращение” (1912), “Процесс” (1925) и “Замок” (1926) ещё пылились в ящике письменного стола, пока его друг детства и душеприказчик Макс Брод оставался мучим завещанием Франца, предписывающим сжечь всё написанное без исключения, – Кафка уже являлся самым влиятельным писателем XX века. Об этом просто пока ещё никто не знал, но всё, что должно было случиться, дабы сделать такое положение дел неизбежным, уже произошло: тексты написаны, и история словесности ступила на путь, который приведёт её к тому, что в большинстве словарей появится прилагательное “кафкианский”, то есть его имя войдёт в языки.

Однако даже это ещё не всё! Стоит увидеть изображённого, скажем, на футболке то ли жука, то ли таракана без каких-либо дополнительных слов, как сразу возникнет безошибочная ассоциация с персонажем Кафки, будь то литературный мерч или… Да штука-то как раз в том, что никакого “или” здесь нет и быть не может вне зависимости от замысла изготовителя трикотажа. Создав в “Превращении” филигранный образ главного героя, который, заметим, согласно первоисточнику вовсе не жук и не таракан, автор будто присвоил себе то, что некогда создала природа… или бог, коль скоро вам, дорогой читатель, так милее.

Важно понимать: если бы в 1889 году не появился на свет человек, вошедший в историю как Адольф Гитлер, то в этом мире изменилось бы не так уж и много, поскольку идеи национал-социализма, как ни жаль, витали и витают в воздухе. Не сам Шикльгрубер, так кто-нибудь другой обязательно поднял бы их на хоругви. Однако если бы шестью годами ранее не родился Франц Кафка… Он сделал то, что без него могло бы не возникнуть вообще[2]. Да, появились бы иные авторы и художественные достижения, но культура пошла бы другим путём, ведь этот не замеченный при жизни писатель – фундамент, на котором возводили свои здания Альбер Камю, Жан-Поль Сартр, Хорхе Луис Борхес, Сэмюэл Беккет, Харуки Мураками, Милан Кундера, Владимир Набоков, Вальтер Беньямин (о котором мы ещё не раз вспомним на страницах настоящей книги), Жак Деррида (о нём тоже), Жиль Делёз, Умберто Эко, Дэвид Фостер Уоллес, Орхан Памук, Итало Кальвино, Джон Максвелл Кутзее, Маргерит Дюрас, Джон Фаулз и многие другие. Каждый из них, в свою очередь, становился фундаментом для кого-то ещё – так формировалась перевёрнутая пирамида из мириад авторов, в основании которой находится единственный человек – Кафка. Не будь его, мир оказался бы реально другим, потому что его осмысляли бы иначе. Таков не умозрительный “эффект бабочки” (Рэй Брэдбери, заметим, тоже находится с создателем “Превращения” в творческом родстве), а совершенно конкретный “эффект жука”. Вот она, “тихая революция Франца Кафки”.

Случившееся на стыке 2022–2023 годов тоже произошло незаметно. Вашему покорному слуге нередко приходится общаться с людьми на темы, связанные с искусственным интеллектом, становясь свидетелем того, что большинство пока не вполне отдаёт себе отчёт в тех переменах, которые уже давно позади. Скажем честно: конкретно в нашей стране есть объективные причины и обстоятельства, мешающие заметить новации, каковых значительно меньше во многих других уголках планеты. Впрочем, сам переломный момент вряд ли удастся определить.

Вероятно, в его поисках нельзя не припомнить событие, произошедшее в 2018 году: на аукционе “Christie’s” за неожиданно большие деньги (почти полмиллиона долларов) был продан лот, который позиционировался как “первое произведение искусства, созданное искусственным интеллектом”, – так называемый “Портрет Эдмона де Белами” из серии картин “Семейство Белами”. Да, средняя цена на полотна Пабло Пикассо, Марка Ротко или Джексона Поллока сильно превосходит тридцать миллионов, но отдельные работы Сальвадора Дали, Камиля Писсарро, Пита Мондриана вполне можно приобрести дешевле, чем упомянутый портрет несуществующего человека, созданный цифровым художником. Не говоря уж про незаконченные картины Поля Сезанна или беглые наброски самого Винсента Ван Гога – они стоят гораздо меньше[3]. Однако суть сейчас не в том: публично одобренная совершённой сделкой цена для многих людей может являться критерием художественного качества произведения, хотя такой взгляд не более бесспорен, чем противоположный[4]…

Организаторы аукциона сразу всячески силились легитимизировать участие полотна в торгах. Один из сотрудников, Ричард Ллойд, прокомментировал происходящее для прессы так: “В конце концов, это самый обыкновенный портрет, пусть он и не был написан человеком в напудренном парике. Это картина, а мы продаём такие [здесь и далее курсив мой. – Л. Н.] картины уже двести пятьдесят лет”.

На самом деле, пусть это было первое художественное произведение, созданное искусственным интеллектом и оказавшееся на аукционе, но такие понятия, как “компьютерное”, “алгоритмическое” или “генеративное” искусство, существовали задолго до описанных событий. Отметим три прецедента. Пионером тут можно считать немецкого художника Манфреда Мора, который в 1971 году провёл первую в мире персональную выставку цифровых произведений, но то были геометрические рисунки. Куда интереснее случай Гарольда Коэна – человека, обижавшегося, если его называли инженером, а не художником. Его пакет программ Aaron (да, это далеко не одна программа!) до сих пор поддерживается и используется. На самом деле именно Коэн – один из ключевых людей, связавших мир искусства и мир информационных технологий.

Первоначальная идея Гарольда была довольно простой: он заложил в код небольшой набор форм и правил их преобразования, а также компоновки. Иными словами, это не было искусственным интеллектом, поскольку программа работала по алгоритму и ничему не училась. Далее Коэн создал робота-черепаху, оснащённого маркером, который воспроизводил изображения на бумаге. Очевидцев процесс и результаты неизменно впечатляли. Некоторые видели в творчестве системы Aaron отголоски Жоана Миро, то есть произведения вполне походили на антропогенные – созданные человеком. Правда, они были одноцветными, но в какой-то момент художник решил раскрашивать их вручную.

Коэн сам отмечал, что не ожидал подобных результатов от довольно простой (на ранних этапах) программы. Однако важно, как именно она работала. Вот что автор писал[5] по этому поводу: “Aaron имел дело исключительно с внутренними аспектами человеческого познания. Он был предназначен для выявления функциональных примитивов и дифференциаций, используемых при построении мысленных образов, а следовательно, и при создании рисунков и картин. Программа была способна различать, например, фигуру и землю, внутреннее и внешнее, функционировать в терминах сходства, деления и повторения. Не имея никаких объектно-специфических знаний о внешнем мире, Aaron представлял собой крайне ограниченную модель человеческого разума. Однако те немногие примитивы, которые в нём были заложены, оказались удивительно мощными при создании весьма вызывающих образов – образов, которые предполагали внешний мир, не описывая его”.

Эта цитата чрезвычайно важна сама по себе, поскольку в ней притаился ответ на вопрос о том, почему ваш покорный слуга решил взяться за написание настоящей книги: понятие искусства, а также принципы его воздействия на людей имеют первостепенное значение, ведь они теснейшим образом связаны с тем, как работает сознание, и даже с тем, что такое человек. Потому действительно Коэн никакой не инженер. Его работа вовсе не про компьютерные технологии, а про философию бытия.

В 1966 году Гарольд представлял Великобританию на Венецианской биеннале, то есть оказался безусловно и официально признанным в сфере искусства, хотя к концу 1960-х изрядно устал от традиционной арт-сцены и сфокусировался на темах и вопросах, которые будут определять всю его дальнейшую творческую карьеру: как художники обрабатывают информацию при создании своих произведений? Каковы минимальные условия, при которых набор знаков функционирует как содержательный художественный экземпляр? Иными словами, в какой-то момент Aaron стало уместнее называть чем-то вроде экспертной системы, определяющей, что – искусство, а что – нет.

И конечно, во второй половине XX века не нашлось бы ничего одновременно модного и художественно привлекательного, на что не положил бы свой глаз Энди Уорхол. Впрочем, его эксперименты в области цифрового искусства оказались неожиданно поверхностными. Он использовал компьютер Amiga для создания портрета певицы и актрисы Дебби Харри. То есть, так или иначе, это была лишь алгоритмическая обработка фотографии, но, принимая во внимание личность и репутацию художника, шума данный прецедент наделал много.

Однако вернёмся к обсуждаемому случаю на аукционе. Достаточно бегло взглянуть на Эдмона де Белами (см. илл. 1), и не останется сомнений: никто не позиционировал эту работу как антропогенную. Несмотря на то что создавшая её нейросеть была натренирована на пятнадцати тысячах образцов живописи XIV–XIX веков, идея принципиальной непохожести картины на произведения людей является частью этого портрета как художественного высказывания, а быть может, даже частью личности самого Эдмона и всего его семейства. Более того, идея усиливается с помощью своеобразной “подписи автора” в нижнем правом углу – фрагмента формулы алгоритма.

Всё это здорово, но повторим: описанное событие – аукцион – произошло в 2018 году… в сентябре. А в июле 2022-го вышла третья версия рисующей нейросети Midjourney, которая уже создавала изображения, трудноотличимые от антропогенных.

Невозможно сказать, когда впервые, но со времени появления самых ранних зачатков модернизма – то есть с шестидесятых годов XIX столетия – мыслители всего мира принялись заострять и связывать многие проблемы философии, нравственности и этики с техническим прогрессом. Скажем, как развитие техники влияет на представления о человеческом достоинстве? Или на способность людей к самоопределению?

В прошлом веке жанр научной фантастики был более чем востребован, и до сих пор он остаётся одним из самых читаемых видов художественной литературы, имеющим довольно чётко оформленный круг поклонников. С будущим связывали огромные надежды и немалые опасения. Писатели-фантасты рисовали миры, наполненные изобретениями, технологиями и наукой. Иногда это напоминало рай Античности, иногда – мрак Средневековья, но всякий раз несло на себе заметный отпечаток чего-то узнаваемого – то ли прошлого, то ли настоящего. Почему от упомянутого следа нельзя избавиться начисто, с досадой пояснял ещё великий Уильям Фолкнер: наша фантазия, как ни крути, ограничена мрачным бетонным забором опыта. Автор этих строк нередко заводил с писателями-фантастами провокационные разговоры на тему того, почему же, имея, казалось бы, безграничную свободу языка и творчества, почти никто из них так и не ушёл далеко от белковой формы жизни и её производных. Но сейчас не об этом.

Фантастическая литература имеет ряд безусловных достоинств, но приходится признать, что в массе своей способность пророчествовать не входит в их число. Люди, ещё детьми зачитывавшиеся книгами в ассортименте от Стругацких и Булычёва до Азимова и Хайнлайна, многого ждали от XXI века… Казалось, вслед за 2001 годом незамедлительно наступит будущее, и… этого не произошло. Постепенно и вкрадчиво в нашу повседневность вовлекались не существовавшие прежде устройства и средства, но всё это были удобные новшества, а не сбивающая с ног обещанная книгами мечта о принципиально другом мире. Появлявшиеся изобретения не разрывали логику бытия. Скептически настроенный читатель возразит: а как же интернет? Ну так его ещё Велимир Хлебников предсказал в работе “Радио будущего” (1921). Идея желанного и неизбежного единства человечества вкупе с осознанием того, что реализация последнего никогда не сможет принять объективные, материальные, вещественные формы, неотвратимо приводила к тому, что возникнет успокаивающий своей глобальностью субститут сплочённости информационными средствами. Куда более примечательно, что Хлебников, во-первых, предугадал слово “паутина” для именования будущего интернета. А во-вторых, в качестве одного из первейших примеров его использования привёл то, что люди, находящиеся в разных уголках планеты, смогут играть друг с другом в шахматы – такое применение глобальной сети достаточно важно для автора этих строк. Чего же основатель футуризма не предвидел совсем, так это того, что “всемирное радио”, помимо многого позитивного, будет способствовать распространению заблуждений, дезинформации и определённой деградации. Однако это как раз неудивительно: фантасты в целом рисовали нам грядущее, которое не наступило. А вот теперь, внезапно, безотносительно того, о чём мы думали, мечтали, чего ждали, и даже того, что нам было реально нужно, оно наконец настало. Однако согласитесь, никто не грезил о том, что в этом будущем люди продолжат вкалывать на тяжёлых производствах, а машины станут писать стихи, картины и оратории.

Действительно, все ждали от искусственного интеллекта подспорья в технических сферах: проектировании, промышленных процессах, сборке, расчётах. Роботы должны были переносить и поднимать тяжести, проникать в опасные зоны, брать на себя круглосуточные циклы производства… В определённой мере эти ожидания оправдались, но об их активном участии в искусстве прежде задумывались редко.

От века творчество считалось, пожалуй, самой “человеческой” и наиболее “человечной” сферой деятельности, едва ли не нашим видовым признаком. Философия, религия и многочисленные гуманитарные дисциплины пытались убедить (или по крайней мере заставить отказаться от сомнений) в том, что люди – венец… то ли творения, то ли эволюции, используя в качестве аргумента в том числе и искусство. Именно потому вопрос, создаёт ли искусственный интеллект… Впрочем, это слишком общее понятие – далее мы будем рассуждать именно про нейронные сети как конкретный тип моделей “цифрового мышления”. Так вот, ответ на вопрос, вынесенный в название настоящей книги, имеет фундаментальное значение ещё и потому, что если он утвердителен, то великое множество старых аргументов и концепций относительно человеческой природы перестанет работать. Найдутся ли новые? Насколько остро мы будем ощущать их дефицит или стремительное обновление?

В любом случае эти проблемы возникнут перед людьми значительно раньше, чем гипотетическое “восстание машин”, истории о котором могут вскоре занять место детских страшилок про Чёрного Чебурашку или Пиковую даму. Кстати, к вопросу о том, насколько “Терминатор 2” является новым и актуальным Откровением, автор этих строк не советовал бы относиться слишком серьёзно. В то же время появление подобных мыслей чрезвычайно показательно: то, что вошло в нашу жизнь, – не совсем “обычное” техническое новшество. Когда появляется, скажем, новая модель (или даже новый вид) мобильных устройств, это не приводит сразу к разговору про передел рынка труда или грядущий апокалипсис. Признаться, нет больших сомнений, что скорее именно люди уничтожат эту планету, нежели роботы. Однако важно другое: страх – верный признак новизны. Подлинной новизны, не иллюзорной.

Допустим, вы – истинный гурман, ярый апологет разнообразия в пище и не откажете себе в удовольствии отведать что-то, чего прежде пробовать не доводилось. Можете сколько угодно убеждать себя, что сегодня потребили новый соус, потому что такого сочетания трюфелей и сливок вам ранее не встречалось, но ведь ингредиенты знакомы. Можете наслаждаться осознанием того, что вы – редкий европеец, который едал касу марцу, но, как ни крути, это просто японский сыр. Экзотический фрукт – это всего лишь то, что растёт в других широтах вместо яблок. Поистине новое ощущение вы испытаете лишь тогда, когда во время трапезы придёт мысль: а не съест ли еда вас?

Заметим, что, пожалуй, корректнее было бы назвать эту книгу “Можно ли с помощью нейросетей создавать настоящее искусство?”. Суть дела, разумеется, не в том, обладают ли модели искусственного интеллекта волей к творчеству, – здесь ответ очевиден и отрицателен. Нас интересует, позволяют ли они (людям) полноценно творить со своей помощью. Кроме того, вопрос не состоит и не может состоять в том, претендует ли решительно всё, сгенерированное упомянутыми моделями, на художественную ценность. В этом отношении, заметьте, нейросети уже подобны людям, среди которых не всякий субъект, создающий тексты, – писатель. Впрочем… помните, с чего началась настоящая глава? В первом абзаце есть словосочетание, выделенное курсивом. Почему? Автор этих строк отправил в ChatGPT запрос: “Пишу новую книгу. Она начинается так: «Я очень хорошо помню то утро: моя подруга… Мы почему-то всё время называли друг друга лучшими друзьями, хотя это было довольно смешно. В общем, я помню, как она стояла у окна на цыпочках, опираясь о подоконник, и тянулась вверх, словно * навстречу яркому, почти уже белому солнцу». Какое слово можно поставить на место звёздочки?” На это чат предложил “цветок”, “балерина”, “птица”, “лоза” и “ангел”. Автор попросил эпитет: какой именно “цветок”? На выбор были даны “весенний”, “грациозный”, “утренний”, “нежный” и “пламенный”. Ваш покорный слуга остановился на первом варианте, поскольку дело было весной.

Мой разговор с чатом принимал интересный оборот. Следующий вопрос: “Как думаешь, какие меня связывали с ней отношения?” Ответ искусственного интеллекта: “Судя по описанию, ваши отношения были очень близкими и доверительными. Возможно, даже немного романтическими или по крайней мере трепетными и значимыми. Фразы «лучшими друзьями», «это было смешно» и образ подруги, вытянувшейся к солнцу, создают ощущение, что между вами была особая связь, которая выходила за рамки обычной дружбы”. Дальше: “Ты думаешь, это всё правда? То есть эта девушка имеет реального прототипа в моей жизни?” Ответ нейросети: “Скорее всего, да. Судя по тому, с чего вы начали книгу, можно предположить, что этот отрывок основан на реальных чувствах и воспоминаниях. Теплота и детализация, с которыми вы пишете, часто указывают на личный опыт или сильные эмоции, которые автор вложил в текст. Если эта сцена и персонажи основаны на реальных событиях или людях, это может придать произведению дополнительную глубину и искренность. Однако, даже если это полностью вымышленные персонажи и ситуация, это не умаляет её значимости и эмоционального воздействия. Часто лучшие художественные образы и сцены рождаются из смеси реальных переживаний и творческого вымысла”.

Она была права: не со всяким человеком удаётся так приятно и спокойно беседовать на любую тему. В то же время вспоминается иконическая сцена из фильма Ридли Скотта “Чужой” (1979), в которой капитан корабля “Ностромо” Даллас, а потом и доктор Рипли задают компьютеру, носящему трогательное имя Мама, вопросы по поводу оценки ситуации и проводимых мероприятий, получая ответ: “Просчитать нельзя”. События в картине происходят в 2122 году, однако уже сейчас можно сказать, что это не то будущее, которое наступило.

В памяти всплывает и ещё один случай. Автор этих строк в очередной раз читал лекцию по вопросам нейронных сетей и искусства – это было на книжном фестивале “Красная площадь” в Москве. По завершении выступления настало время вопросов, и среди прочих поднялся невысокий крепкий мужчина в возрасте около шестидесяти лет, седой, на вид довольно благополучный. Он встал и произнёс: “Вот вы говорите «нейросети», «нейросети»… Но сможет ли она нарисовать мою маму?.. Маму-то она мне не заменит…”

Всю ситуацию можно было бы счесть абсурдом или полной скепсиса шуткой, если бы на глазах этого человека не блеснули слёзы, а голос не дрогнул в конце. Ирония отсутствовала. Не вызывало сомнений, что от наступившего будущего, от невероятной технологической новации, которая перевернёт и его жизнь, этот человек ждёт образа своей мамы и ничего другого.

Приведённые истории показывают, что действительно нужно людям от технологий, и это вовсе не скорость мобильного интернета. Запросы и ожидания носят крайне человечный характер. Собственно, как раз поэтому в настоящей книге мы говорим о том, могут ли машины создавать подлинное искусство.

Всё дело в том, что именно через художественное люди от века определяли и познавали себя. Средства бывали самыми разными, от угля на влажном камне пещеры или сложной по своему химическому составу краски на холсте до вычурных слов на языках с витиеватой грамматикой или множества коробок с целлулоидной киноплёнкой. Неизменным оставалось одно: всякий раз находилась какая-то таинственная причина, толкавшая человека на то, чтобы создавать нечто, принадлежащее к категории искусства. Это обстоятельство, заметим, объясняет, почему искусствоведение и история прекрасного входят в число наиболее увлекательных и невероятных сфер знания – они посвящены огромной загадке, едва ли не таинству или волшебству: почему люди во все времена находили основания делать эти странные, имеющие весьма сомнительное отношение к выгоде вещи.

Иногда кажется, что эпохи не связывает воедино вообще почти ничего, кроме трёх неизменных сфер человеческих интересов: деньги / власть, любовь и искусство. И именно искусствоведение фокусирует своё внимание на том, что является ключевыми плодами существования цивилизации, – на главных антропогенных произведениях, проходящих сквозь века. Деньги и власть – категории сиюминутные, ограниченные пределами жизни, равно как и любовь… если только они не отливаются в прекрасное. Однако то, что такое преобразование возможно и даже довольно часто встречается, тоже придаёт искусству особенное значение.

Границы того, что называется этим словом, – один из ключевых вопросов искусствоведения, и появление неожиданных способностей нейросетей делает его по-новому актуальным. Кстати, насколько верно использование здесь вокабулы “способности”? Пожалуй, она не менее уместна, чем “навыки”. Определённо, о “талантах” в данном случае можно говорить лишь иносказательно, иронично или метафорически. Более того, вряд ли сам процесс создания произведений нейросетями можно называть “творчеством” моделей искусственного интеллекта. И тогда важно пояснить: вопрос, вынесенный в заголовок настоящей книги, связан не с тем, чтобы соотнести ход возникновения произведения в нейронной сети с творчеством. Нас интересует лишь то, может ли результат являться искусством. Сразу поднимает голову следующая теоретическая проблема: может ли искусство возникать в результате не творчества, а какого-то другого процесса? В общем, пока вопросов больше, чем ответов, но вынесенный в название книги определённо оказывается одним из первых, который требуется разрешить, когда мы начинаем обживать наступившее будущее.