Читать книгу Волк. Игра на опережение - Лиза Бетт - Страница 1

Дождь стучит по жестяной крыше заброшенного склада. Не льет, не барабанит – именно стучит. Методично, как телеграфный аппарат, выбивающий точками и тире шифровку из водяных пуль. Каждая капля – приговор к забвению. Здесь, в этом царстве ржавчины и сырости, кто-то поставил точку. Четвертую по счету.

Я стою на пороге, впуская внутрь не столько тело, сколько внимание. Позволяю картине впитаться через кожу, через запах, через звук. Воздух пахнет озоном, плесенью и… медью. Неприятной сладостью крови, которую еще не успели отмыть.

Мой взгляд начинает свою работу. Он холодный, отстраненный, методичный. Не смотрит – сканирует. Сначала общий план: груды гниющих ящиков, мутные лужи на бетонном полу, граффити на стенах, кричащие матом и безысходностью. Потом сужается. Ползет по контурам тела, лежащего в центре пустого пространства. Мужчина. Дешевый, промокший насквозь пиджак. Непрактичные туфли. Поза неестественная, сломанная.

Сотрудники уже роятся вокруг, как встревоженные осы. Вспышки фотокамер на мгновение замораживают капли дождя в воздухе, превращая их в хрустальную пыль. Я не двигаюсь. Я – ось, вокруг которой вращается этот хаос. Позволяю им делать свою работу, пока моя – только начинается. Мозг, отточенный годами, щелкает, как затвор камеры, выхватывая детали, отбрасывая шелуху. Беспорядок слишком аккуратен. Отсутствие борьбы. Убийство как ритуал.

И тогда я вижу их.

На груди, поверх мокрой ткани, лежит предмет, которому здесь явно не место. Карманные часы. Серебряные, старинные, с витой крышкой. Они отполированы до такого бледного, призрачного блеска, что кажется, светятся изнутри. Моя внутренняя линза фокусируется на них, вырезая из реальности все остальное.

Стрелки замерли.

3:42.

«Четвертый», – звучит во мне констатация, плоская и безэмоциональная, как голос диктора, объявляющий остановку. Бездомный на вокзале. Чиновник в кабинете. Студентка в парке. И теперь вот он. Ни возраста, ни социального слоя, ни образа жизни. Нет связующей нити. Кроме этих часов. Они – не улика. Улики нужны для суда. Это – знак. Послание. И оно адресовано… мне.

Старый шрам на боку, давно затянувшийся, вдруг посылает в мозг короткий, острый импульс боли. Не настоящей. Призрачной. Как эхо от выстрела, прозвучавшего десять лет назад.

– Алексей Игоревич?

Я не поворачиваюсь. Знаю, что это Денисов. В его голосе – напряжение гитарной струны, вот-вот готовой лопнуть. Он молод, рвется в бой, и оттого слеп.

– Пресса уже окрестила, – продолжаю я его мысль, все так же глядя на часы. Мой собственный голос возвращается ко мне приглушенным, хрипловатым от бессонных ночей. Он звучит здесь уместно – как скрип ржавой двери.

– «Хронометрист». Во всех утренних выпусках. – Денисов делает паузу, понижая тон. – Сверху… звонят каждый час. Прокурор требует срочных арестов. Любых. Сказали, нужен результат, а не идеальная картина.

«Идеальная картина». Вот именно ее я сейчас и вижу. Слишком идеальную. Как декорация. Чувство, от которого холодеет внутри, нарастает. Это не просто убийство. Это спектакль. И моя роль в нем уже прописана.

Я наконец отрываюсь от часов и делаю первый шаг вперед. Тяжелый ботинок с глухим стуком опускается на бетон. Звук гулко расходится под высокими сводами, утверждая мое присутствие. Мое право быть здесь хозяином.

Приседаю на корточки, не пачкая колени. Всматриваюсь в циферблат в сантиметре от лица. В остановленных стрелках я читаю не просто время. Я читаю насмешку. Высокомерную, ледяную.

Твое время вышло.

– Результаты будут, – говорю я тихо, почти для себя. Но Денисов за моей спиной выпрямляется, будто получив команду. – Собери все по трем предыдущим. Все. Не только то, что легло в папку. Найди свидетелей, которых отфутболили за «малозначительностью». Уличных торговцев, бомжей, пьяниц. И найди мне часовщика. Не того, что в музее консультирует. Найди того, кто в подворотне у метро чинит «пациков» дедам. Кто знает весь черный рынок этих… железяк.

Поднимаюсь. Моя тень, отброшенная очередной вспышкой, тянется по полу, накрывает тело, сливается с тенью мертвеца в одно бесформенное пятно. Я не испытываю к нему жалости. Жалость – роскошь, которую я не могу себе позволить. Я здесь с одной целью: закончить игру, в которую меня втянули против моей воли.

Но, глядя на холодное серебро часов, я чувствую не страх, не ярость. Я чувствую давно забытый, щемящий спазм в груди. Азарт.

Он вышел на тропу войны. Что ж. Игра началась.