Читать книгу Свидание в Париже. Конкурс рассказов Ридеро - Любовь Сушко - Страница 2

ФАКЕЛ ДЛЯ АМАДЕО

Когда в чужом мире, в Париже, внезапно встречаются двое, смотрят в глаза друг другу и понимают, что они созданы друг для друга, что им никак нельзя расстаться, хотя и оставаться вместе почти невозможно, то говорят, что это судьба. А как иначе назвать то, что происходит. Такого не может быть, такого не должно быть, но случилось. И вольны ли они противиться тому, что случилось? Не забудьте, что послушного судьба ведет, а упрямого тащит, что человек сам ничем не управляет, как бы ему не хотелось обратного.

Сколько еще мудростей можно вспомнить, чтобы понять, что все будет так как будет, и встреча была вовсе не случайна. И не стоит противиться и плыть против течения. Грозный бог морей все равно вмешается и отбросит от родного берега такого упрямца. Если история Одиссея вас ничему не научила, то плывите, конечно, но сколько времени и сил придется потратить пройдя Аид и всех коварных чародеек, чтобы вернуться наконец к своей Пенелопе. Так или примерно так размышляла Анна, трясясь в вагоне поезда, когда думала о возможном и невозможном. Она обещала вернуться, и она возвращалась к своему художнику. Да и могла ли не выполнить обещания, голубые глаза итальянца, она вспоминала всегда. Это была ее судьба.

Художник ждал Анну в Люксенбургском саду. О, как же он волновался.

Вдруг она передумает, не придет, да и случиться могло всякое, многое ли доступно самому человеку в этом мире? На все божья воля. А если на этот раз им не суждено встретиться?

А он уже погрузился в ту паутину, которую сплела для него эта русская поэтесса, странная, таинственная и такая инопланетная. И как же уютно ему было в той паутине грез. Этого никогда не поймет тот, кто сам не пережил подобного вдохновения, окрыленный мечтами о новой встрече.

№№№№№

Когда он работал, а работал самозабвенно, ему так нравилось слышать ее голос, когда она читала Данте в русском переводе. На итальянском стеснялась и не хотела показывать свою беспомощность. Это потом, вспоминая о нем, она читала другим Данте на итальянском, и упивалась мелодией чужого языка, а здесь хваталась за русский, как за последнюю соломинку. Перевод был хорош, но мог ли даже гениальный перевод передать все, что было в том тексте, вряд ли, и все-таки она чувствовала силу слов и смыслов.

Он ничего не понимал, но какая музыка звучала, Данте ли это был или кто-то совсем другой, как знать, но главное, чтобы она читала и не останавливалась, так ему работалось еще лучше. Конечно, когда владеешь таким языком, то остается только писать стихи. О, если бы не только слушать, но и понимать то, о чем она пишет. Но от того, что он не улавливал смысла, ему было еще упоительнее все это слышать и внимать. Никто никогда больше не сможет подарить такого вдохновение, а оно было ему необходимо, потому что так много пришлось работать в те дни.

Она немного говорила на итальянском, он мог ее понять, но просил, чтобы она переходила на свой язык и чувствовала себя спокойно и непринужденно. Это помогало уловить суть и передать ее на полотне.

Да что он так, как будто нет модели,

И ближе и понятней, долгий путь,

Но как они увидеться хотели.,

В глаза друг другу молча заглянуть,

И он, забросив все свои эскизы,

Был зол и счастлив и свиданья ждал,

Он исполнял там все ее капризы,

Неистовый, ее опять писал

Что в этой русской? Он не понимает,

Он просто знает, что наступит миг,

Царевна лебедь в полночь уплывает,

И с ней уходит тот славянский мир.

Да что в ней было? Он молчит устало,

И Люксенбургский сад обнимает тьма,

И лишь рука над полотном летала,

И расступался вековой туман.

С первого взгляда он чувствовал, что они на одной волне. Это случается так редко, он уже успел соскучиться без этого ошеломительного чувства.

Ни одна итальянка не притягивала его так, как эта русская – дальние становились близкими в такие мгновения, а близкие далекими. Может быть это каприз творца, но что бы это не было, он так жил и ему все это нравилось и восхищало, и заставляло трудиться 24 часа в сутки самозабвенно.

Наверное, в какой-то другой жизни они жили в одной стране и очень много временит проводили вместе, как еще объяснить подобное состояние, такие незримые и опасные связи. Не будь этого, они не смогли бы встретиться и в этой жизни и отыскать, и узнать друг друга так быстро и просто.

Это был наверняка какой-то старый замок с тайнами и привидениями, может быть даже в ее Петербурге, не зря же ему так нравился русский язык, казался знакомым, понятным. Он и музыку, и смыслы его узнавал легко и просто, словно бы где-то давно в другом мире они общались, он говорил по-русски. Старый замок, на меньшее он не соглашался, придворный художник и влюбленная в него императрица.

Но как же далеко могли завести его фантазии. А реальность была так близко, стоило только протянуть руку, но он протягивал ее к кистям и краскам, чтобы не упустить мгновение, передать солнечных зайчиков, скользящих по ее щеке и легкой одежде.

Вот и сейчас он ждал ее, мечтал и готовился к работе. Но ожидание растаяло, забылось в один миг, когда она появилась на дорожке, освещенной солнцем.

Муза была прекрасна. Он, едва поздоровавшись и скрывая смущение, стал делать новые наброски для своей картины. Что-то говорил о том, что о работе спрашивали, что ее ждут, и он должен успеть к выставке. Она только тихо улыбалась, садилась так как ему хотелось. Ей и самой хотелось отдышаться, прийти в себя, волнение с трудом удавалось скрыть. И хорошо, что он не мог знать всего, что творится в ее душе.

«Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои» – полушепотом произнесла она. Словно бы пыталась себя загипнотизировать. Но слова великого поэта скорее были похожи на молитву.

Она уселась напротив и взглянула на ломанные линии на белом холсте.

Надо было признать, что так никто никогда ее не писал и не видел. Только он все это творил с такой уверенностью, словно бы всю жизнь только и делал, что писал ее из дня в день.

Портрет жены художника, – промелькнуло в ее сознании. И она улыбнулась. В те дни она и была невенчанной женой художника и радовалась, что он снова и снова пишет ее с радостью и грустью.