Читать книгу Санитарная зона - Максим Козлов - Страница 2
Дорога, которая ведёт только в одну сторону
ОглавлениеКолонна вышла из Восточных ворот, когда солнце ещё только показалось над горами. Пыль поднималась из-под сотен ног и висела в воздухе серым облаком. Клара шла в середине колонны, стараясь не спотыкаться о камни. Серый балахон, который ей выдали в пересыльном пункте, был велик, рукава свисали ниже пальцев, грубая ткань натирала шею. Она подвернула рукава и продолжала идти.
Рядом с ней шла женщина с младенцем на руках. Младенец плакал, и женщина пыталась укачать его на ходу, но дорога была слишком тряской. Клара протянула руки.
— Давайте, я понесу немного, — сказала она.
Женщина посмотрела на неё с недоверием, потом с облегчением. Передала ребёнка. Он был лёгким, почти невесомым, завёрнутым в обрывок одеяла. Личико сморщенное, красное, но глаза ясные, голубые. Он перестал плакать, когда Клара прижала его к груди.
— Спасибо, — сказала женщина. Её звали Эльза. Она была из семьи Краузе — тех, кого обвинили в распространении слухов о неэффективности Санитарной политики. Она не распространяла слухов, просто сказала соседке, что муж болеет и не может работать. Соседка донесла. Теперь вся семья шла в Зону: она, муж Вильгельм, сын Отто и этот младенец, которого она родила две недели назад. Ему ещё не дали имени.
— Не за что, — сказала Клара. — Меня Кларой зовут.
— Знаю, — сказала Эльза. — Вы сестра архивариуса.
Клара ничего не ответила. Это не было секретом, все в городе знали, кто она. Имя её брата прозвучало на площади, когда зачитывали списки. Только не её имя, а его — «Линд, Клара, сестра архивариуса». Как будто она была не человеком, а придатком к его должности. Как будто её вина была не в том, что она выбрала не того мужчину, а в том, что она опозорила брата.
Она думала о брате всё утро. С того момента, как стражники постучали в её дверь. Их было двое — молодые, с белыми повязками на рукавах. Они вошли без разрешения, зачитали приказ, дали ей десять минут на сборы. Она успела взять только самое необходимое — смену белья, гребень, немного денег, которые стражники тут же отобрали, и книгу стихов. Книгу ей оставили — наверное, пожалели, или просто не заметили, или подумали, что в Зоне книги всё равно никому не нужны.
Когда её вели через город к пересыльному пункту, она смотрела на окна домов. Где-то там, за одним из этих окон, стоял её брат. Она знала, что он стоит у окна и смотрит. Она знала, что он не спустится, не попрощается, не скажет ни слова. Он не мог. Она понимала это. Понимала, но простить не могла.
Пересыльный пункт был в подвале старой таможни. Сырые каменные стены, пол, усыпанный соломой, и запах — кислый, застарелый, запах страха и отчаяния. Там уже были люди — десятки, может быть, сотни. Они сидели на полу, на корточках, на узлах с вещами. Кто-то плакал, кто-то молчал, кто-то молился. Дети жались к родителям. Старики сидели с каменными лицами, уставившись в одну точку.
Клара нашла свободный угол и села. Холод от каменного пола пополз вверх по позвоночнику. Она обхватила колени руками. Рядом оказался мужчина лет пятидесяти, с седой бородой и усталыми глазами. Он посмотрел на неё, кивнул.
— Первый раз? — спросил он.
— Первый, — сказала она.
— Я второй, — сказал он. — Пять лет назад уже был здесь. Тогда меня не взяли — признали соответствующим. А теперь вот.
— Почему?
— Сын вырос и сказал что-то не то в таверне. Вся семья отвечает. Стандарт.
Он произнёс «Стандарт» так, как говорят о покойнике, — с неестественным уважением. Клара промолчала. Она думала об Эрвине. Где он сейчас? Жив ли? Его имя не прозвучало на площади. Может быть, его не нашли. Может быть, он скрылся. А может быть, его просто не включили в список, потому что его кровь и так была нечистой, и её связь с ним была достаточным преступлением без его участия.
Ночь в пересыльном пункте была самой длинной в её жизни. Она не спала. Сидела, привалившись к стене, и слушала звуки: шаги стражников за дверью, плач детей, шёпот молитв. Под утро кто-то запел — тихо, едва слышно, старую народную песню о реке, которая течёт на восток. Её подхватили несколько голосов, и на минуту в подвале стало почти мирно. Но стражник ударил в дверь прикладом, и пение оборвалось.
На рассвете их вывели во двор, построили в колонну по четыре, выдали балахоны и сказали: «Пойдёте на восток. До Санитарной зоны три дня пути. Кто отстанет — останется на дороге. Кто попытается бежать — будет убит. Всё понятно?»
Им было всё понятно. Они пошли.
Сейчас, на дороге, Клара всё ещё несла младенца. Эльза шла рядом, держа за руку старшего сына, Отто. Мальчику было лет семь, он молчал всю дорогу, только иногда оглядывался назад, на город, который становился всё меньше. Вильгельм, его отец, шёл впереди, сгорбившись, кашляя. Он действительно был болен — может быть, чахотка, может быть, что-то ещё. Врачей в колонне не было. Лекарств тоже.
Дорога шла через поля. Поля были пустыми — был не сезон, земля лежала под паром, тёмная, влажная после ночного дождя. Кое-где торчали стебли прошлогодней кукурузы. Птицы кружили над пашней. Всё было обычным, будничным, как будто не было никакого Санитарного дня, как будто эти четыреста с лишним человек не шли в изгнание, а просто переселялись на новое место.
Конвоиры шли по краям колонны. Их было около тридцати — солдаты в чёрных кирасах, с алебардами и короткими мечами на поясе. Они не разговаривали с изгнанниками. Только изредка покрикивали: «Держать строй! Не растягиваться! Быстрее!» Они не выглядели жестокими. Они просто делали свою работу. Как её брат. Просто делал свою работу. Подписывал списки.
К полудню колонна остановилась на привал. Люди попадали на траву у дороги. Конвоиры раздали воду — по глотку на человека — и сухари. Клара вернула младенца Эльзе, взяла свой сухарь, размочила в воде и съела. Она не чувствовала голода, но понимала, что нужно есть. Три дня пути — это долго. Если она ослабеет, ей никто не поможет. Здесь каждый был за себя. Или наоборот — здесь все были в одной лодке, и помощь другим была помощью себе. Она ещё не решила, как правильнее думать.
После привала колонна пошла дальше. Солнце поднялось высоко, стало жарко. Серые балахоны накалялись, ткань прилипала к телу. Дети начали хныкать. Старики отставали. Один старик — совсем дряхлый, с палкой, которая была длиннее его самого, — упал на обочину и не смог подняться. Конвоир подошёл, посмотрел, пнул его сапогом. Старик не пошевелился. Конвоир махнул рукой.
— Оставьте, — сказал он. — Всё равно не дойдёт.
Колонна пошла дальше. Клара оглянулась. Старик лежал на обочине, и пыль от шагов медленно оседала на его неподвижное тело.
Вечером они остановились на ночлег. Место выбрали у реки — неширокой, с быстрой водой, заросшей ивняком по берегам. Конвоиры развели костры, выставили охрану. Изгнанникам разрешили набрать воды и лечь спать прямо на земле. Клара нашла место под старой ивой, настелила веток, легла. Земля была холодной, но она слишком устала, чтобы обращать на это внимание.
Рядом легла Эльза с детьми. Младенец снова заплакал — он был голоден, у Эльзы пропало молоко, то ли от стресса, то ли от усталости, то ли от скудной еды. Вильгельм попытался успокоить его, но безуспешно. Тогда к ним подошёл мужчина с седой бородой — тот самый, что говорил с Кларой в пересыльном пункте.
— Дайте мне, — сказал он. Взял младенца на руки и начал что-то тихо напевать. Мелодия была странной, незнакомой, она не походила ни на одну из народных песен королевства. Но младенец затих, а потом уснул.
— Как вы это делаете? — спросила Эльза.
— Я был лекарем, — сказал мужчина. — До того, как стал «несоответствующим». Меня зовут Отто. Как вашего сына.
— Тёзки, — сказала Эльза и впервые за весь день улыбнулась.
Клара смотрела на них и думала о том, что здесь, на этой дороге, среди людей, которых объявили грязными и ненужными, было больше человечности, чем там, в городе, где каждые пять лет площадь наполнялась теми, кто боялся, что назовут не их имя. Может быть, потому что здесь уже нечего было терять. А может быть, потому что страх делает людей жестокими, а общая беда — наоборот, милосердными. Она не знала. Она просто смотрела на огонь и думала.
Утром колонна двинулась дальше. Второй день был тяжелее первого. Дорога пошла в гору, камни стали острее, воздух — разреженнее. Люди начали сбрасывать вещи — то, что взяли с собой, что казалось необходимым, теперь стало обузой. Одеяла, посуда, книги, фотографии в рамках — всё это ложилось на обочину, как свидетельства прошлой жизни. Кто-то пытался закопать семейные реликвии, чтобы вернуться за ними когда-нибудь. Но все знали, что никто не вернётся. Из Зоны не возвращались.
К полудню третьего дня они увидели стену.
Она появилась неожиданно — просто выросла из-за холма, длинная, серая, сложенная из огромных каменных блоков. Она тянулась от горы до горы, перегораживая долину целиком, как плотина перегораживает реку. Наверху стены была колючая проволока, а через равные промежутки стояли сторожевые вышки. Солнце блестело на шлемах часовых.
Колонна остановилась. Люди смотрели на стену и молчали. Даже дети перестали хныкать. В этой стене было что-то окончательное. Что-то, что не оставляло надежды.
— Санитарная зона, — сказал кто-то. Голос прозвучал глухо, как будто из-под земли.
Ворота были чёрными, обитыми железом, с огромными засовами. Когда колонна подошла ближе, ворота начали открываться — медленно, со скрежетом, который разносился по всей долине. За воротами была тьма — или это просто казалось от яркого солнца.
Конвоиры построили колонну в шеренгу и начали перекличку. Выкликали имена по списку, один за другим. Люди отзывались и проходили в ворота. Клара ждала своей очереди. Рядом с ней стояла Эльза с детьми и Отто-лекарь.
— Линд, Клара! — выкрикнул конвоир.
— Здесь, — сказала она и шагнула в ворота.
Тьма накрыла её. Она прошла несколько шагов, и тьма расступилась. Она увидела небо — такое же голубое, как по ту сторону стены. Увидела землю — серую, каменистую, но всё же землю. Увидела людей.
Их было много. Сотни, может быть, тысячи. Они стояли по обе стороны дороги, которая вела от ворот вглубь Зоны. Они не выглядели измождёнными или больными. Они были одеты в такую же серую одежду, но их лица были другими — не испуганными, не затравленными, а спокойными. Выжидающими.
Один из них, высокий мужчина с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами, шагнул вперёд.
— Добро пожаловать, — сказал он. Голос был низким, грудным. — Меня зовут Рихард. Я здесь уже пятнадцать лет. Не бойтесь. Здесь не так страшно, как вам рассказывали.
Клара хотела что-то ответить, но не смогла. Горло перехватило. Она просто кивнула.
Ворота за её спиной закрылись с тем же скрежетом. Колонна новоприбывших стояла на дороге, растерянная, измученная, грязная. А вокруг них стояли люди, которые когда-то прошли через эти же ворота. И они смотрели не с жалостью и не с презрением. Они смотрели с пониманием.
Рихард поднял руку, призывая к вниманию.
— Сейчас вас отведут в распределительный пункт. Там вы получите кров, еду и одежду. Завтра вам объяснят правила. Здесь нет короля, нет чиновников, нет налогов. Здесь каждый работает и каждый получает то, что ему нужно. Мы живём по-другому.
— По-другому — это как? — спросил кто-то из новоприбывших.
— Узнаете, — сказал Рихард. — Времени у вас будет много.
Клара пошла вместе со всеми по дороге вглубь Зоны. Она оглядывалась по сторонам. Справа виднелись какие-то постройки — невысокие, но крепкие, сложенные из того же серого камня, что и стена. Слева — поля, возделанные, с ровными рядами каких-то растений. Впереди, у горизонта, поднимались дымки — наверное, жилые кварталы. Она не ожидала увидеть ничего подобного. Она ожидала увидеть ад.
Улица, на которую они вышли через полчаса, была чистой. По сторонам стояли дома — не бараки, а дома, с окнами, с дверями, с маленькими огородами перед входом. Дети играли на дороге — босоногие, чумазые, но смеющиеся. Женщина развешивала бельё на верёвке. Мужчина чинил телегу. Всё выглядело как обычная жизнь. Как жизнь там, за стеной, только без стражников, без портретов короля, без герба с чашей, из которой выливается вода.
Их привели в большое здание — бывший склад, перестроенный под что-то вроде общежития. Внутри было чисто, пахло деревом и сушёными травами. На стенах висели самодельные светильники. Новоприбывшим выдали чистую одежду — такую же серую, но лучше скроенную, без грубых швов, — и отвели в комнаты. В комнате, куда попала Клара, было шесть коек, стол, стулья и даже цветок в горшке на подоконнике. Настоящий живой цветок. Жёлтый.
Она села на койку и зажмурилась. Она думала о том, что сейчас, в этот самый момент, её брат Мартин сидит в своём кабинете, подписывает бумаги и считает, что она страдает. Может быть, он мучается чувством вины. Может быть, он пытается оправдать себя тем, что действовал по закону. А она здесь — в месте, которое он помог создать, — и это место не похоже на ад. По крайней мере, пока.
Вечером их позвали на ужин. Столовая была в другом здании, просторном, с длинными деревянными столами. Еда была простой — каша с овощами, хлеб, вода. Но её было вдоволь. Никто не отмерял порции, никто не считал куски. Люди брали, сколько хотели, и садились где хотели. Рихард сидел во главе одного из столов и что-то рассказывал новоприбывшим. Клара села поближе, чтобы слушать.
— Когда меня сослали, здесь была пустошь, — говорил Рихард. — Стена была только с одной стороны, и всё. Мы жили в землянках. Еды не хватало — то, что сбрасывали раз в месяц, было гнилым и червивым. Люди умирали. Но потом мы поняли: если мы будем ждать помощи оттуда, — он кивнул в сторону стены, — мы умрём все. И мы начали делать сами.
— Что делать? — спросил мальчик Отто, сын Эльзы.
— Всё, — сказал Рихард. — Сажать хлеб. Строить дома. Лечить больных. Учить детей. Мы поняли, что здесь никому нет дела до того, кто кем был до того, как попал сюда. Там ты мог быть сапожником, который никому не нужен, потому что его сапоги недостаточно хороши. А здесь ты просто сапожник, и твои сапоги нужны всем. Понимаешь?
Мальчик кивнул, хотя, наверное, не до конца понял.
— У нас нет начальников, — продолжал Рихард. — Есть совет, который выбирают раз в год. В совете десять человек. Они решают, что нужно делать в первую очередь, где строить, что сажать. Но никто не приказывает. Если ты видишь, что нужно что-то сделать, ты делаешь. Если не можешь сам — просишь помощи. И тебе помогают. Потому что здесь все знают: если ты не поможешь другому, завтра никто не поможет тебе.
Клара слушала и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Всю жизнь она слышала, что Санитарная зона — это место наказания. Место, куда ссылают отбросы общества, чтобы они не мешали чистым и правильным людям. А оказалось, что здесь, среди отбросов, построили общество, которое было справедливее? Человечнее? Она не знала, какое слово подобрать. Но что-то в этом было. Что-то настоящее.
После ужина она вышла на улицу. Солнце садилось за горы, небо стало оранжевым, потом розовым, потом синим. Звёзды высыпали быстро, как будто кто-то просыпал серебряную пыль на чёрный бархат. Она стояла и смотрела на звёзды. Они были такими же, как там, дома. Такими же, как в детстве, когда она смотрела на небо с крыши родительского дома, а Мартин сидел рядом и рассказывал ей названия созвездий.
Мартин. Она запретила себе думать о нём, но мысли возвращались. Что он сейчас делает? Спит? Или лежит без сна, как она в пересыльном пункте? Думает ли он о ней? Жалеет ли? Она надеялась, что да. И одновременно ненавидела его за эту надежду. Потому что его сожаление ничего не меняло. Она всё равно была здесь, а он всё равно был там. И между ними была стена.
К ней подошла Эльза. Младенец спал у неё на руках, укутанный в одеяло.
— Не спится? — спросила она.
— Нет, — сказала Клара.
— Мне тоже. Я всё думаю: может, здесь лучше, чем там? Мой муж болел и не мог работать. Соседка донесла. Если бы не соседка, он бы всё равно умер через год. А здесь здесь лекарь Отто говорит, что у него есть лекарства. Может, вылечит.
— Может, — сказала Клара.
Они постояли молча. Потом Эльза пошла спать, а Клара осталась. Она думала о словах Рихарда. «Если ты не поможешь другому, завтра никто не поможет тебе». Это было так просто. Так очевидно. Почему там, за стеной, люди не понимали этого? Почему там все боялись друг друга, доносили, предавали? Почему там было важно, кто на ком женится, кто сколько зарабатывает, кто чьей крови? Почему там чистота была важнее человечности?
Она не знала ответа. Но она знала, что хочет его найти.
На следующее утро их распределили по работам. Клару, как грамотную, отправили в школу — помогать учителям. Школа была в отдельном здании, с большими окнами, с досками на стенах. Дети сидели за партами и учились читать. Учительница — пожилая женщина с седым пучком на затылке — вела урок, и дети слушали её с таким вниманием, какого Клара никогда не видела в городских школах.
— Мы учим их не только грамоте, — сказала учительница, когда урок закончился. — Мы учим их думать. Там, за стеной, детей учат запоминать и повторять. Мы учим задавать вопросы. Это единственное, что нас спасёт.
Клара осталась в школе до вечера. Она помогала детям писать буквы, читала им вслух книгу — ту самую, что принесла с собой. Это были стихи, и дети слушали, затаив дыхание. Когда она закончила, одна девочка спросила:
— А что такое «свобода»?
Клара задумалась. Она никогда не думала об этом слове. Свобода была чем-то, что подразумевалось само собой — или не подразумевалось вовсе. В городе никто не говорил о свободе. Говорили о долге, о чистоте, о стандарте. Свобода была чем-то из книг, из старых времён, до того, как короли установили Стандарт.
— Это когда ты можешь выбирать, — сказала она наконец.
— Выбирать что?
— Всё. Где жить. Кого любить. О чём думать.
— А здесь у нас есть свобода? — спросила девочка.
— Не знаю, — сказала Клара. — Может быть, больше, чем там.
Прошла неделя. Потом две. Клара привыкала к жизни в Зоне. Она работала в школе, помогала на кухне, училась сажать овощи. Вечерами она сидела с Эльзой и её семьёй, слушала рассказы Отто-лекаря о том, как он лечил людей до того, как его сослали. Он был хорошим лекарем. Его сослали за то, что он лечил «нежелательных» — тех, кого королевство предпочло бы видеть мёртвыми. Бродяг, нищих, проституток. Он лечил их бесплатно, и этого оказалось достаточно, чтобы его имя попало в список.
— Твой брат подписал приказ о моей высылке, — сказал он однажды Кларе. В его голосе не было обвинения, просто констатация факта.
— Я знаю, — сказала она.
— Ты злишься на него?
— Не знаю. Иногда злюсь. Иногда жалею. Он думает, что делает правильное дело.
— Он ошибается, — сказал Отто. — Но он не злой человек. Он просто слепой. Как и многие там.
— Можно ли вылечить слепоту? — спросила Клара.
— Можно, — сказал Отто. — Но это больно. И не все хотят лечиться.
Месяц прошёл быстро. Клара начала забывать вкус страха. Здесь, в Зоне, не было Санитарных дней. Не было списков. Не было стражников, которые стучат в дверь на рассвете. Была работа, были заботы, были маленькие радости — первый урожай редиски, песни у костра, звёзды над головой. Она начала забывать, что она — изгнанница. Она начала чувствовать себя дома.
Но мысль о брате не уходила. Она жила где-то на дне сознания, как заноза. Клара думала о том, что он там, за стеной, продолжает подписывать списки. Что через пять лет будет новый Санитарный день, и новая колонна пройдёт через ворота. И среди этих людей будут такие же, как она, — те, кто просто выбрал не того, кого нужно, или сказал не то, что нужно, или просто оказался неудобным.
Она думала: неужели нельзя ничего изменить? Неужели стена будет стоять вечно, и каждые пять лет люди будут идти по этой дороге? Неужели её брат никогда не поймёт, что он делает?
Она не знала ответов. Но она знала, что теперь у неё есть время их найти. Времени в Санитарной зоне было много. Целая жизнь.
А за стеной, в городе, Мартин Линд сидел за своим столом, подписывал бумаги и старался не думать о сестре. У него получалось всё хуже. Камень, упавший в колодец, всё ещё летел. И дна не было.