Читать книгу ЦИКЛ «СЛАВЯНСКОЕ ФЭНТЕЗИ» : КНИГА 2 СТРАЖ ЧЕРТЫ - Максим Вячеславович Орлов - Страница 2

Мороз в эту зиму стоял не просто лютый. Он был умным. Он не просто щипал щеки и леденил пальцы – он искал щели. В доспехи, в бревенчатые стены, в душу. Он пробирался сквозь швы моей новой, двойной сущности, пытаясь раскачать тот шаткий баланс, на котором я теперь держался. Как на ринге после тяжелого нокдауна – стоишь, мир плывет, а противник уже заносит кувалду. Только здесь противником была сама зима, и била она не по челюсти, а по самому нутру.

Я стоял на тренировочном дворе форпоста, рано утром, когда небо было цвета холодного свинца. Дыхал, наблюдая, как пар вылетает изо рта не просто облачком, а странной, двойной струей. Одна – теплая, живая. Другая – чуть прозрачнее, с едва уловимым синеватым отливом, будто выдыхаю не воздух, а осколок полярной ночи. Вот такой я стал ходячий парадокс. Барон Иван Дубровский. А ведь начиналось всё так весело.

Вспомнилось, как я, бывший чемпион «Гладиатора», получивший посмертный нокаут в бою от подлого удара в спину, открыл глаза в теле этого самого Ивана – молодого барона, которого все в округе считали медным лбом, проще говоря – дурачком. Парень, по дурости полезший в заговорённый лес за цветком папоротника для местной красотки, скончался от магических спор. А я, как незваный гость, в его теле остался. И получил в придачу ту самую спору под сердцем, что его и добила. Только для меня она стала не смертью, а странным сожителем – Семенем Леса, наделившим силой говорить с растениями да командовать корнями. Ирония судьбы, да и только. Из гроба ринга – прямиком в сказку, где тебя все либо презирают, либо боятся.

Родители этого бедолаги умерли, поместье стояло пустым – там, по слухам, завёлся призрак. А я ютился в покосившейся избе на отшибе деревни Заречье со старой ключницей Марфой, тощей коровой да тремя вечно голодными курами. Местные пацаны, бывало, дразнили «барчуком-дурачком» и лупили, пока я не освоился в новом теле и не вспомнил пару приёмов. Не царское дело, конечно, но очень отрезвляющее.

Но жить так я был не намерен. Этот новый мир, при всей его дикости, манил. Академия магии виднелась на соседнем холме – но туда без связей да золота не попасть. Замок князя на горе в Городке – центр власти, где о моём существовании предпочитали забыть. А вокруг – сплошная опасность да соблазн. Роща с гигантским пауком неподалёку манила охотников за паучим шёлком. По ночам вокруг деревни кружили оборотни, упыри да лешие – не то, чтобы каждый день, но расслабляться не приходилось. А дикие леса зазывали сладкой песней, под которой часто скрывалась пасть какого-нибудь чудища, рвущего путников на клочки. Даже в хоженых чащах было не сладко – там шныряли коварные половцы, степные разбойники, любившие устроить набег на княжество для разминки.

Короче, не соскучишься. Я и не скучал. Прошёл путь от всеми презираемого дурачка до хозяина этих земель. Выгнал призрака из усадьбы (оказался злым домовым). Нашёл общий язык с самим Лешим, Хозяином Чащобы. Понял, что Семя во мне – это ключ к силе, но и мишень для чего-то страшного, что зовётся «Безмолвными» – существами из иного мира, желающими всё окаменить, заморозить в идеальном, мёртвом порядке.

А потом принял в себя часть их силы, чтобы стать сильнее. И стал вот этим… симбионтом. Дубом с ледяными корнями.

Снег под ногами хрустел с особым, неживым звуком. Я сосредоточился, опустил ладони к земле. Из-под толстого снежного покрова, сквозь промерзший грунт, должен был пробиться… корень. Не просто деревяшка. Нечто вроде того, что я создал в бою – живое, но с прожилками кристаллической силы. Что-то среднее между дубовой палицей и ледяным шипом.

– Ну, родимый, покажись, – прошептал я, чувствуя, как в груди зашевелилось Семя Леса, а следом – холодный ответ второго, синего «сожителя».

Под снегом что-то дрогнуло. Вылез острый, тонкий росток. Сначала зеленый, но на воздухе он моментально покрылся инеем, стал хрупким и через секунду рассыпался, как сахарная нить.

– Опять, – выдохнул я с досадой. В прошлой жизни все было проще. Удар левой, удар правой, низкий клинч, бросок. Здесь же управление силой напоминало не бой, а вышивание крестиком в темноте, да еще и двумя руками одновременно. Одна рука тянет нить жизни, другая – нить вечного молчания. И узор получается… кривоватый.

– Не спеши, барчук, – раздался сзади голос, хриплый от утренней простуды и возраста. – Дерево зимой спит. И камень спит. Ты их будишь насильно. Оно ж, как мужик после праздника – сначала глаза протри, с похмелья отойди, а потом уже пахать.

Я обернулся. Марфа стояла на крыльце караулки, завернутая в десять одежек, похожая на добродушную, морщинистую капусту. В руках – дымящаяся крынка. Вот она, моя опора с самого начала. Приняла меня, «оглохшего да обретшего разум», не испугавшись.

– А ты как здесь оказалась? Дорогу прочистило?

– А я, милок, как таракан – везде пролезу. Да и не спалось. Чую – наш-то дубовый корень опять мается. На, сбитню хватил. С перцем да с медом. Твоей ледяной милости он, поди, как серу медведю, но человеку-то в тебе полезно.

Я принял крынку. Глоток обжигающей, пряной жидкости действительно разлился теплом по желудку. Человеческая часть меня вздохнула с благодарностью. Та, что посинее – равнодушно замерзла, будто сосулька в кипятке.

– Спасибо, Марфа. Мужики как?

– Мужики-то ничего. С Сидором поладили. – Сидор, мой десятский, бывший крестьянин, который первым перестал смотреть на меня как на юродивого и увидел в нем шанс на лучшую долю. – Поначалу, конечно, глядели на твоих дружинников волками – мол, княжеские цепные псы. А теперь, гляди, вместе частокол латают. Общее горе, оно ж лучше любой водки мирит. Особенно горе в виде хрустальных чертей.

Она была права. Заречье-форпост уже не было той полуразрушенной усадьбой на отшибе. За месяц мы превратили его в нечто среднее между сторожевой заставой, поселком и странным монастырем для тех, кому не было места в обычном мире. Помимо моих первоначальных десятка дружинников и местных мужиков, здесь теперь ютились:

Лесные бродяги – угрюмые, молчаливые мужики, которых княжеские законы загнали в чащу. Они знали лес, как свои пять пальцев, и ненавидели «окаменение» пуще волка.

«Волчья сотня» Волконского – два десятка человек в темных плащах без опознавательных знаков. Бывшие солдаты, исследователи, охотники на нечисть, которые давно служили не князю, а идее. Их возглавлял сам Андрей Волконский, мой кристаллический «коллега» и теперь главный советник по неочевидным угрозам. С ним мы сошлись, поняв, что оба – уродцы в этом мире, не вписавшиеся ни в людской, ни в чужой порядок.

Парочка странных личностей, чьи мотивы были туманнее утреннего тумана над болотом. Вроде Олега Молчальника, бывшего монаха-скриптория из Городка, который утверждал, что в старинных книгах Академии нашел упоминания о «каменной чуме». Или Зины-«вещуньи», слепой травницы, которая чувствовала «пустые места» – зоны, где «Безмолвные» уже побывали.

Своеобразное братство по оружию. А оружием у нас было пока что: вера в чудо, свинцовые наконечники и моя сомнительная способность вырастить ледяную репку.

– Барчук! – донеслось со стены. Это был Тихон, мой старший дружинник, человек с лицом, вырубленным топором из гранита, и с практическим умом кузнеца. Когда-то он был прислан князем следить за мной, а стал моей правой рукой. – Подъезд! С востока!

Я кивнул Марфе и, отдав ей пустую крынку, направился к воротам. Снег скрипел по-прежнему злобно. «В прошлой жизни, – думал я, поднимаясь на частокол, – я бы за такую погоду драться не вышел. Арену бы засыпало. А тут… другого выбора нет. Остановишься – умрёшь. Или станешь красивой статуей».

С востока, по едва заметной лесной дороге, двигалось несколько саней. Не княжеский обоз – те шли бы с размахом, со стягами. И не купцы – товара не видно. Сани были простые, крестьянские, но везли их не лошади, а лоси. Два огромных, рогатых зверя, шедших по снегу с невозмутимым спокойствием лесных королей.

– Лешие гости, – хмыкнул Тихон, стоявший рядом. – Иль ты их звал?

– Не я, – ответил я, чувствуя легкое волнение в груди от Семени. Лес сам посылал гонцов. Отношения с Лешим и его роднёй были… сложными. Они признали силу, но до конца не доверяли гибриду, каким я стал.

Сани остановились в десятке саженей от ворот. Из них вылезли двое. Не духи в явном обличье, а люди. Вернее, почти люди. Один – высокий, сухопарый, в одежде из грубо выделанных шкур, с посохом из причудливо скрученного дерева. Лицо скрывал капюшон, но из-под него светились глаза цвета молодой листвы. Лесовик. Младший родич Лешего. Второй… был похож на гору в тулупе. Широкий, могучий, с бородой, в которую, кажется, вплелись сухие ветки и мох. Он дышал, как кузнечные мехи, и от его дыхания снег вокруг слегка подтаивал. Это пахло сыростью, грибами и мощью глубоких корней. Болотник, дух топей.

– Впустить, – приказал я. – Одних. Без оружия. В большую избу.

– А лоси-то? – поинтересовался один из молодых дружинников.

– Лоси, Вась, сами разберутся, – отрезал Тихон. – Им в караулке не угощение. Поди, кору с частокола поглодают, морозу не боятся. И от половецкой стрелы увернутся ловчее иного коня.

Большая изба, она же наша штаб-кухня-трапезная, встретила гостей теплом, дымом и запахом кислых щей и черного хлеба. Лесовик сбросил капюшон, оказавшись мужчиной лет сорока с лицом, покрытым тонкими, словно трещинки на коре, морщинами. Болотник так и остался стоять у порога, занимая пол избы, с него капало.

– Мир вашему дому, носитель, – сказал Лесовик, и его голос звучал как шелест листьев. – Шлем привет от Хозяина Чащобы и… предложение.

– Садись, гости будете, – указал я на лавку. Марфа, уже стоявшая у печи, швырнула на стол еще две краюхи хлеба и миску с солеными груздями. – Какое предложение?

– Холод наступает, – сказал Болотник, его голос булькал, как вода в трясине. – Не наш, зимний. Чужой. Он землю кусает до самого нутра. Ручьи в моих топищах стали как стекло. Рыба в них – статуйки. Они готовят дорогу.

– Дорогу для чего? – спросил я, хотя догадывался.

– Для Великой Стужи, – ответил Лесовик. – Так было в старых сказах. Они не просто замораживают. Они вытесняют саму жизнь, замещают ее своим порядком. И когда граница жизни отступит достаточно… они проведут свою армию не по лесу, а сквозь саму зиму. По руслу холода. Их воины придут не с востока или запада. Они явятся из инея на стенах, из льда в колодце. И никакой частокол не удержит.

В избе стало тихо. Даже Тихон, скептически осматривавший гостей, нахмурился. Мы все помнили ту ночь осады, когда кристаллический туман уже лизал стены.

– И что предлагает Лешак? – спросил я.

– Союз, – просто сказал Лесовик. – Не на словах. На деле. Наши малые духи – лешие, полевики, русалки, спящие подо льдом – станут вашими глазами и ушами в лесу. Мы покажем тропы, что не замерзают даже в эту стужу. Мы найдем места, где они роют свою хворь в землю. А вы… вы должны ударить туда, где это больнее всего.

– Вы предлагаете нам идти в логово? – уточнил Тихон. – С нашими-то силами? Это самоубийство. Метель замела, дорог нет, а вы про походы.

– Дороги есть, – булькнул Болотник. – Мои топи не замерзают до дна. Есть пути под снегом, подо льдом. Для людей – смерть. Для нас – дорога. Проведем.

– А когда?

– Когда луна умрет, – сказал Лесовик. – В ночь безлунную, через пять суток. Темнота будет им защитой. Но и нам укрытием. И в эту ночь их сила у кромки леса будет отвлечена.

– Отвлечена на что? – почуял я подвох.

Лесовик и Болотник переглянулись.

– Хозяин Чащобы и те, кто постарше нас… мы поведем свой, лесной поход. На одно из их капищ, что у Скалы Плачущего Камня. Это оттянет их стражу. Даст вам окно. Маленькое.

Я посмотрел на Тихона. Тот сжал губы, потом кивнул: мол, а почему бы и нет? Риск дикий, но шанс узнать что-то ценное – есть. Мы не могли просто отсиживаться за стенами. Рано или поздно, половцы, князь или эти кристаллические твари снова постучались бы в ворота. Лучше стучать первым.

– Хорошо, – сказал я. – Через пять ночей. Вы даете проводника. Я беру пятерых своих. Мы не на бой идем. На разведку. Узнаем, что они строят.

– Строят Врата, – мрачно прошипел Болотник. – Из льда и тишины. Чтобы впустить к себе настоящую Зиму. Ту, что наступит навсегда.

Гости, отказавшись от ночлега, уехали так же тихо, как и появились. Я вышел на двор, глядя, как их сани скрываются в лесной чаще. Пять дней. Мало, чтобы подготовиться. Но в моей прошлой жизни и того меньше давали на подготовку к бою. Главное – понять противника. Его привычки, слабости, ритм.

«Ритм, – подумал я, вспоминая тот странный стук, что чувствовал у вяза. – У них должен быть ритм. Порядок. Система. А что ломает систему? Хаос. Непредсказуемость. Живой, глупый, яростный шум жизни». То, чем я теперь и был.

Ко мне подошел Андрей Волконский, завернутый в темный плащ, его лицо при свете дня казалось еще бледнее.

– Лесные послы?

– Да. Зовут в гости. В самое пекло.

– Я слышал последнее. «Врата из льда и тишины». – Волконский достал из-за пазухи потрепанный фолиант. – У меня есть кое-что. В записях одного безумного монаха, который изучал «каменный мор» двести лет назад. Он пишет, что для таких врат нужен не просто холод. Нужен якорь с этой стороны. Живой, но уже почти перерожденный. Тот, кто станет проводником для их воли. Проще говоря – предатель из плоти и крови, добровольно принявший их семя.

Мы молча смотрели друг на друга. Поняли без слов.

– Меня? – спросил я.

– Или меня, – холодно улыбнулся Волконский. – Мы оба – бракованные изделия с их точки зрения. Зараженные жизнью. Но способные держать их силу. Идеальные кандидаты на роль ключа. Они, Иван, не просто ждут. Они, возможно, уже рассчитывают на твой приход. Как на последний элемент в своей схеме. Ты для них – дикий саженец, который можно привить к их ледяному дереву.

От этой мысли стало еще холоднее. Я не просто шел в разведку. Я, возможно, шел на заклание. Или на то, чтобы стать тем, чего боюсь больше всего – идеальным, бездушным Стражем их порядка, уничтожив в себе всё, за что боролся.

– Что ж, – сказал я, глядя на темнеющий лес, где таились и гигантские пауки, и половецкие лазутчики, и нечто гораздо худшее. – Значит, нужно придти раньше, чем они ждут. И принести с собой не тишину, а очень громкий сюрприз. Такой, чтобы у них весь их идеальный порядок затрещал по швам.

– Например? – поинтересовался Волконский.

– Не знаю еще, – честно признался я, и в уголке рта дрогнуло что-то вроде улыбки. – Но придумаю. Всегда придумывал. Вон, из избушки с коровой – в бароны выбился. Из посмешища – в угрозу княжеству. Найдём и на эту штуку управу.

Внутри, в груди, ледяное сердце отозвалось тихим, беззвучным звонком. А зеленое – горячим, яростным стуком. Два ритма. Мой личный, неповторимый хаос. Единственное, что могло противостоять их безупречному, ужасающему порядку. И этому хаосу было всего пять дней, чтобы приготовиться к самому важному бою в двух его жизнях.

А потом – в самое сердце зимы.

Оставалось четыре дня. Четыре коротких зимних дня, чтобы из оборонительной позиции превратиться в наступательный клинок. И клинок этот был ржавый, сомнительный и состоял из самых разных металлов.

Сборы начались с совета в большой избе. Дым коромыслом, запах дегтя, пота и хлеба. За столом сидели: я, Волконский, Тихон, Лесовик (он же Елисей, как представился), Болотник (молчаливый, звали его просто Топей) и парочка неожиданно выдвинувшихся авторитетов – Сидор от мужиков и рослый детина по прозвищу Клык, бывший лесной бродяга, знавший северные тропы лучше любого картографа.

– Пятерых, говоришь? – Тихон изучал список всех боеспособных, нацарапанный углем на дощечке. – Маловато будет. В шестером по ихним владениям шастать – все равно что мышей на совиный пир вести.

– Больше – шумнее, – парировал я. – Это не проходной двор. Тишина там – их союзник. Нам нужны не солдаты, а тени. Те, кто умеет не дышать, когда надо.

– Позвольте внести предложение, – тихо сказал Волконский. Он разложил на столе несколько странных предметов: шары из темного воска размером с кулак, тонкие свинцовые пластины, похожие на зеркала, и несколько ампул с мутной жидкостью. – Физическая сила там может оказаться вторичной. Им противостоят знания и правильные инструменты. Я предлагаю включить в отряд Олега Молчальника.

В избе прошел недовольный ропот. Бывший монах с его вечными бормотаниями и боязнью собственной тени не внушал доверия мужланам.

– Он сломится от первого же ихнего взгляда, – проворчал Клык, почесывая щетинистую щеку. – Ученые книги в лесу не горят. Да и холодно ему будет, субтильному.

– Его книги горят очень даже хорошо, – возразил Волконский, – если пропитать их солевым раствором с толченым серебром. А холод… Он будет занят делом. Олег годами изучал механизмы их влияния. Он сможет, возможно, прочесть узоры на их постройках, понять цель. Это важнее десятка лихих рубак.

– Беру его, – решил я, видя логику. Олег был нервным тараканом, но его знания в прошлый раз помогли расшифровать отцовские записи. – И тебя, Волконский. Твоя «болезнь» – наш лучший детектор их присутствия.

– Предвидел, – кивнул Андрей, ничуть не удивившись. – Я уже собрал аптечку. Для нас обоих.

– Значит, уже двое, – подсчитал Тихон. – Ты, барин, третий. Клык – четвертый, без него в лесу как без рук. Олег – пятый. Волконский – шестой. Один лишний.

– Шесть – хорошее число, – неожиданно вставил Елисей-Лесовик. – В лесной тропе шестеро идут: первый смотрит под ноги, второй – вперед, третий – наверх, четвертый – назад, пятый слушает, шестой… шестой чувствует. Полный круг.

– Шестым буду я, – раздался у двери хриплый голос.

Все обернулись. На пороге стояла Зина-вещунья. Слепая, худая, в выцветшем платке, с палочкой из можжевельника. Ее мутные глаза-пленки были направлены куда-то в пространство над моей головой.

– Ты, бабка? – не сдержался Сидор. – Тебе б у печи сидеть, коренья сушить…

– Я сидела у печи, когда ты, Сидорка, еще в штанах бегал да по лужам, – отрезала Зина беззлобно. – И чувствовала. Чую я пустые места. Там, где их сила, – там тишина для таких, как я. Не тьма, а… отсутствие. Дырка. Я вас поведу между дырок. А то, не ровен час, прямо в самую глотку такой пустоты шагнете. И ваши свинцовые зеркала не помогут.

В ее словах была жуткая, неоспоримая правда. Она была живым миноискателем в мире невидимых угроз.

– Будет шестой, – согласился я. – Зина с нами.

Тихон вздохнул, понимая, что отряд получается более чем экзотический: гибридный барон, аристократ с камнем в груди, нервный книжник, слепая ведунья, угрюмый бродяга и он сам, старый солдат. «Веселая компания», – я почти слышал его мысли.

– Снаряжение, – перешел я к следующему пункту. – Не доспехи. Мех, шерсть, валенки. Все белое или серое. Оружие – легкое. Ножи, топоры, арбалет для Тихона. У Волконского – его химия. У меня… – я показал на свой посох, – будет свое.

– А пища? – спросил практичный Сидор.

– Сухари, сало, лук, – перечислил Тихон. – Греть нельзя. Дым и пар их как колокол насторожат.

– Возьмите моей сушеной рыбы, – булькнул Топей-Болотник. – С болотной тиной. Не пахнет ничем человеческим. И мха целебного. Раны от ихнего прикосновения плохо заживают.

Так, по крупицам, рождался план. Елисей начертил на том же столе грубую карту – не на бумаге, а выложил из щепок, крупы и кусочков соли. Здесь – наш форпост. Там – кромка леса. Далее – гиблое болото, которое даже зимой не засыпало до конца. За ним – склон ледяных холмов, а там…

– А там – Разлом? – спросил я, глядя на место, где Елисей положил кристаллик синего стекла, добытый, видимо, из тела павшего воина.

– Не сам Разлом. Его… преддверие. Стройплощадку, – пояснил Лесовик. – Место, где они готовят силы. Капище. Его и атакует Хозяин. А вам – сюда. – Он ткнул пальцем в точку перед стёклышком. – Узкое место, тропа между двумя ледяными скалами. Их сторожевая застава. Малая. Если Хозяин оттянет большие силы, вы сможете просочиться, посмотреть, а потом… – он развел руками.

– А потом вернуться живыми, – закончил за него Тихон. – Самое сложное.

Наступил вечер первого дня. После совета я отправился в ту самую рощу с гигантским пауком, что была неподалеку. Не за шелком, а за тишиной и проверкой связи. Место было гиблое, даже духи обходили его стороной, но сейчас здесь была мертвая, чистая тишина, нарушаемая только хрустом моего собственного шага по насту. Идеальный полигон.

Я встал посреди поляны, где когда-то нашел первые следы не своего мира. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. В груди зашевелилось, заурчало. Не просилось наружу, а прислушивалось. Зеленое Семя тянулось к спящим корням могучих сосен, к крошечным лишайникам под снегом. Синее – к инею на ветвях, к ледяным иглам, свисающим с сучьев. Я не пытался ничего вырастить. Я пытался ощутить границу.

И она проявилась. Не линией, а… звуком. Вернее, его отсутствием. Со стороны леса, от чащи, доносился привычный, сонный гул спящей жизни – замедленное сокодвижение, скрип дерева от мороза, мышиная возня под двухметровой толщей снега. А с севера, от болот и дальних холмов, тянулась полоса немоты. Не тишина, а именно выжженная, стерильная пустота в мировом шуме. Как глухота после взрыва. Там и было их капище.

Я попытался послать туда щуп – тончайшую нить сознания, сплетенную из обеих сил. Получилось что-то вроде моего утреннего ростка – зелено-синяя пси-сосиска. Она проползла метров тридцать в сторону немоты и… уплыла. Не оборвалась. Не была отражена. Ее просто перестало быть, словно она вышла за край реальности. Меня бросило в холодный пот, не от усилия, а от осознания. Там был не просто холод. Там была инаковость. Другая физика, другая магия. Чуждая.

«Ну что ж, – подумал я, открывая глаза. – Значит, будем ломать чужую физику. Своим, родным хаосом».

На обратном пути меня догнал запыхавшийся подросток, один из местных пацанов, что раньше, бывало, дразнили «барчука».

– Боярин! Боярин Иван! – кричал он, путая титулы. – К вам гости! Из Городка! Княжеские!

В горле запершило.

Не вовремя. Совсем не вовремя.

У ворот форпоста действительно стояли сани, куда более богатые, чем у лесных духов. Княжеская упряжка. Возле них, постукивая кнутовищем по голенищу сапога, похаживал человек в дорогой, подбитой куницей шубе. Рядом – десяток стражников в добрых кольчугах и с княжескими нашивками. И один, отдельно – в монашеской рясе, но с таким надменным лицом, что любо-дорого посмотреть.

Я подошел, собирая на лице подобие учтивой маски.

– Барон Дубровский, – представился я. – Чем обязан?

Человек в шубе окинул меня оценивающим взглядом, от сапог до лица, задержался на глазах. Его собственные были холодны и проницательны.

– Боярин Лаврентий Воронцов, от князя Владимира Всеславовича, – отчеканил он. – Прибыл для инспекции вверенных тебе земель и… проверки хода выполнения твоей миссии по защите границ. – Он сделал небольшую, но многозначительную паузу. – А также для сопровождения отца Игнатия, брата из Святейшей Академии Магии, пожелавшего лично убедиться в… природе угрозы, о которой столько говорят.

Монах-маг кивнул мне, не удостоив улыбки. Его взгляд скользнул по стенам, по людям, и в нем читалось явное презрение ко всей этой «деревенщине».

«Волынский подкопался, – молнией пронеслось у меня в голове. – Прислал своих людей под благовидным предлогом. И прицепил мага из Академии – чтобы разобраться, что я за фрукт и можно ли мою силу взять под контроль».

– Милости прошу в усадьбу, – сказал я, широко жестикулируя к воротам. Внутри все сжалось. У нас четыре дня до похода. И теперь под боком – княжеские шпионы и ученый инквизитор. Веселуха начиналась прямо сейчас.

Боярин Воронцов, проходя мимо, тихо, так, чтобы слышал только я, бросил:

– Князь велел передать: «Дружина у тебя хорошая. И земля крепчает. Не забывай, кто тебе эту дружину дал». Намек был прозрачнее зимнего воздуха.

«Не забывай, кто хозяин», – перевел я про себя. Хорошо. Буду помнить. А пока что хозяину надо показать картинку благонадежности и тяжелого труда. И спрятать от его глаз лесных духов, Болотника, Зину и все приготовления к походу в самое пекло.

Как говаривал мой тренер в прошлой жизни: «Когда судья подкуплен, а соперник сильнее – бей не в лоб, бей в корпус. Изматывай. И ищи момент для одного, но точного удара».

Момент наступит через четыре дня. А пока – придется изматываться на дипломатическом ринге.

День второй

Инспекция началась на рассвете. Боярин Воронцов оказался не просто чиновником – он был дотошным бухгалтером от власти. Он пересчитал каждое бревно в частоколе, каждую кадку с солониной в амбаре, каждого мужика в строю. Его взгляд, холодный и неумолимый, выискивал щели – и в стенах, и в нашей истории.

Отец Игнатий, маг из Академии, держался особняком. В его руках был посох из темного дерева с навершием в виде замерзшего кристалла – странный симбиоз, напоминающий мой собственный. Он не касался ничего, но его пальцы шевелились в воздухе, будто перебирая невидимые нити магии. Он внюхивался в пространство, и я видел, как его взгляд задерживается на местах, где накануне стояли лесные духи, или на мне самом – дольше, чем того требовала вежливость.

– Пять новых изб, – констатировал Воронцов, делая отметку на вощеной дощечке. – Без санкции княжеской строительной палаты. Древесина, полагаю, взята самовольно из заповедной Чащобы?

– С разрешения Хозяина леса, – парировал я, глядя ему прямо в глаза. – Для защиты его же границ от общей угрозы. Угрозы, о которой князю докладывали.

– «Хозяин леса», – боярин усмехнулся беззвучно. – Удобно. Нельзя проверить, нельзя оспорить. А эти… личности? – Он кивнул в сторону Клыка и его людей, которые грузили тюки с провизией на дальнем конце двора. – Беглые смерды? Половецкие лазутчики? Кто они?

– Охотники на нечисть, – ответил я, не моргнув. – Нанятые на свои средства. Их знание леса не раз спасало поселение.

Воронцов хмыкнул, явно не веря. Но придраться было не к чему – формально я как Стражник имел право нанимать вспомогательные отряды.

Тем временем отец Игнатий приблизился к месту, где мы вчера хоронили погибшего дружинника, того, что пал от кристаллической стрелы. Могила была далеко, за частоколом, на освященной земле у старой часовенки. Но маг остановился, повернулся к ней лицом и поднял руку. Кристалл на его посохе вспыхнул тусклым синим светом.

– Здесь лежит павший от неестественной хвори, – сказал он нараспев. Его голос звучал металлически, без тепла. – Земля скорбит. Воздух помнит холод. Позвольте, барон, осмотреть тело.

– Тело предано земле по христианскому обычаю, – жестко ответил я, подходя. – Тревожить покойного – грех.

– Грех – оставлять заразу неисследованной, – парировал Игнатий. Его глаза сузились. – Академия должна понять природу этой… кристаллизации. Чтобы противостоять ей.

Между нами натянулась невидимая струна. Он чувствовал силу Безмолвия во мне. Я чувствовал в нем не просто любопытство ученого, а голод коллекционера, стремящегося заполучить диковинный образец.

– Осмотр тела невозможен, – повторил я. – Но я могу показать вам кое-что другое.

Я повел их к дальнему складу – низкому, крепкому срубу, стены которого были обмазаны глиной с толченым серебром и солью. Внутри, в лучах света из маленького окошка, лежали на грубом полотне несколько предметов: обломок синего кристаллического клинка, кусок оплавленного, словно стекло, дерева и несколько серебристых, застывших капель – слезы пустышки-человека.

– Трофеи с последнего нападения, – сказал я. – Брать голыми руками нельзя. Обжигает душу.

Отец Игнатий, забыв о надменности, жадно шагнул вперед. Он вытащил из складок рясы тонкий серебряный пинцет и лупу в оправе из кости.

– Изумительно, – прошептал он, рассматривая клинок. – Структура… абсолютно упорядоченная. Ничего лишнего. Магия, застывшая в идеальной форме. Не хаос стихий, а… математика. – Он повернулся ко мне. – Как вы их остановили?

– Живым огнем, солью и яростью тех, кто защищал свой дом, – ответил я уклончиво.

В этот момент снаружи донесся крик, быстрый, перекрываемый свистом ветра. Но я узнал голос – Зины. Кричала она не от страха, а в предостережение.

Я выскочил из склада. На дворе царило смятение. Люди Воронцова схватились за оружие. Мои дружинники бросились к стене. В центре двора стояла Зина, ее палка была направлена не на ворота, а на… боярского писца, юношу, что все это время тихо сидел в санях и что-то записывал.

– Он пустой! – выкрикнула вещунья. – Внутри него – дыра! Тишина!

Юноша-писец поднял голову. Его лицо было бледным, обычным. Но глаза… глаза стали стеклянными. Без выражения. Он открыл рот, и из его горла вырвался не звук, а вихрь мельчайшей ледяной пыли, который с свистом понесся прямо к отцу Игнатию и боярину Воронцову.

Все произошло за секунды.

Раз. Тихон, стоявший ближе всех, рефлекторно швырнул в лицо юноше горсть соли из мешочка на поясе. Пыль на миг рассеялась, зашипела.

Два. Волконский, выходивший из штабной избы, метнул одну из своих восковых шаров. Она угодила писцу в грудь, разбилась, и оттуда брызнула липкая, дымящаяся жидкость – тот самый реактив. Тело юноши затрещало, покрываясь черными прожилками.

Три. Но ледяная пыль уже достигла цели. Отец Игнатий вскинул посох. Кристалл вспыхнул, создав перед ним мерцающий щит. Пыль осела на нем, превращая магический барьер в хрупкую ледяную корку. Маг побледнел, на его лбу выступил пот – он удерживал щит, но это стоило ему огромных усилий.

Четыре. Воронцов отпрыгнул, но край его шубы накрыло облачко пыли. Дорогая куница моментально посерела, стала ломкой, как старый пергамент.

А я… я почувствовал зов. Холодный, беззвучный, идущий от писца. Это был сигнал. Призыв. Не ко всем. Ко мне. Ко второй, синей половине моей сущности. Он обещал порядок, покой, вечную ясность без этой мути боли, страха, ответственности.

И я ответил. Но не так, как хотел он.

Я не пошел на зов. Я вонзил посох в землю и выпустил наружу не волю, а хаос своих двух природ. Не умея их толком сплавить, я просто столкнул лбами.

Из-под снега вокруг писца взметнулись шипастые побеги брусники, но они тут же покрылись синим льдом и, ломаясь, впивались в его ноги, сковывая. Из моей ладони вырвался сгусток зеленой энергии, который, пролетев полпути, оброс кристаллическими шипами и вонзился в грудь юноши уже как ледяной осколок, несущий в себе яд жизни.

Писец замер. Его стеклянные глаза обратились на меня. В них не было ненависти. Было… любопытство. И разочарование. Потом его тело рассыпалось – не в кровь и кости, а в кучу серой, безжизненной пыли и несколько мелких, потускневших синих кристаллов.

Тишина повисла тяжелым пологом. Пахло гарью, кислотой и морозом.

Первым пришел в себя Воронцов. Он срывал с себя испорченную шубу, его лицо перекошено от ярости и страха.

– Что… что это было?! – выкрикнул он. – Это твой человек?! Диверсант?!

– Нет, – холодно ответил я, выдергивая посох. – Это был их человек. Заранее внедренный. «Безмолвные» умеют не только нападать открыто. Они умеют подменять. Заражать. Делать из людей таких вот… спящих агентов. Ваш писец, скорее всего, был подменен давно. Может, еще в Городке. Его привели сюда, чтобы он увидел всё. И, видимо, чтобы устранить вас, боярин, и мага, если представится случай.

Отец Игнатий опустил посох. Ледяной щит рассыпался с тихим звоном. Он тяжело дышал, но его взгляд горел уже не просто любопытством, а осознанием реальной угрозы.

– Они… могут проникать так глубоко? – прошептал он.

– Как видите, – сказал Волконский, подходя и осторожно подбирая пинцетом один из потухших кристаллов. – Их агент провел среди нас несколько часов. Никто ничего не заподозрил. Пока его не тронула истинная вещунья. – Он кивнул на Зину.

Старуха, вся, дрожа, опиралась на палку.

– Пустота в нем зияла… Давеча, за трапезой, я рядом сидела – а от него ни запаха, ни тепла не шло. Пока не глянул он на тебя, барчук, да на мага этого. И в пустоте той что-то шевельнулось… Зашевелилось голодно.

Воронцов, сбросив шубу, стоял в тонком кафтане, трясясь от холода и потрясения. Его инспекция превратилась в бойню, а сам он стал мишенью. Это ломало все его схемы.

– Князю будет доложено, – сказал он, но уже без прежней уверенности. – Об этом… проникновении.

– Князю стоит проверить всех, кто к нему близок, – мрачно заметил Волконский. – Если они смогли подменить писца, то кого угодно.

Вечером второго дня атмосфера в форпосте была наэлектризована. Воронцов и его стражники заперлись в отведенной им избе, явно опасаясь не внешней угрозы, а внутренней – а вдруг еще кто-то из них «пустой»? Отец Игнатий попросил аудиенции у меня наедине.

Мы сидели в моем кабинете. Маг отпил глоток горящего сбитня и поставил кружку.

– Я прибыл с предубеждением, барон, – начал он прямо. – В Академии считают историю с «каменной чумой» или паникой невежд, или происками темных культов. Мой орден… мы изучаем пограничные состояния материи, редкие формы магии. В том числе – кристаллическую. Я думал, вы или шарлатан, или носитель некой интересной мутации. Но то, что я увидел сегодня… – он сделал паузу, – это вне академическая угроза первого порядка. Агент, способный к абсолютной мимикрии. Магия, не подчиняющаяся известным законам. И вы… – его взгляд уперся в меня, – вы каким-то образом сопротивляетесь ей. Более того, вы используете ее часть. Как?

– Я принял яд в малых дозах, чтобы выработать иммунитет, – сказал я, цитируя чью-то древнюю мудрость, всплывшую в памяти.

– Опасно. Безумно опасно. Вы балансируете на грани, барон. Ваша аура… она раздвоена. Я вижу бурлящую зелень жизни и… статичную синеву абсолютного нуля. Они не смешиваются. Они воюют. Вам не выиграть эту войну вечно.

– Мне и не нужно вечность, – огрызнулся я. – Мне нужно выиграть сейчас. Чтобы мои люди дожили до весны. Чтобы лес не стал садом камней. Вы, Академия, можете помочь? Или только изучать и осуждать?

Игнатий задумался, крутя в пальцах свой кристалл.

– Официально – нет. Академия нейтральна, а князь… у князя свои игры. Но неофициально… – Он посмотрел на дверь, будто проверяя, нет ли там слушателей. – Есть архивы. Запретные. Где хранятся записи о первом призыве. О том, как и зачем столетия назад некто приоткрыл дверь в их мир. И о том, что может быть ключом к ее закрытию. Камень-Певец. Артефакт погибшей расы.

– Где он? – спросил я, чувствуя, как учащается пульс.

– Никто не знает. Легенды говорят – он разделен на три части после той войны. Одна, возможно, в руинах на севере, за землями половцев. Другая… возможно, в самых старых склепах под Академией. Третью искали, но не нашли. Я могу… предоставить вам карты. Копии манускриптов. Тайно. Но за это будет цена.

– Какая?

– Образцы. Реальные образцы их материи. И… возможность изучать вас. Без вреда для вас. С согласия. Мне нужно понять механизм симбиоза. Это может быть ключом к защите других.

Сделку с дьяволом предлагал не дьявол, а ученый в рясе. Но иного выбора не было. Я кивнул.

– Договорились. После… после нашей вылазки. Если вернемся.

– Вылазки? – насторожился Игнатий.

– Через три дня, – сказал я, вставая. – Мы идем к их порогу. Узнать, что они строят. И, если повезет, найти слабину в их броне. Ваши карты и знания могут спасти нам жизни.

Ночь опустилась, черная и звездная. На стене дежурил удвоенный караул. Я стоял на башне, глядя на лес. Из избы Воронцова доносился приглушенный спор. Они боялись. Хорошо. Испуганный враг – уже не так опасен. Но он же – и непредсказуем.

Из темноты, бесшумно, как тень, ко мне подошел Елисей-Лесовик.

– Хозяин передает: приготовления идут. Их сторожевая застава усилена. Они почуяли угрозу. Но и отвлечение будет мощным. Мы ударим на рассвете безлунной ночи. «А вам…» —он протянул мне маленький мешочек из бересты, перевязанный лыком. – Возьми. Земля с порога Сердцевины. И иней с первого утреннего листа. Смешаешь с кровью – твоя тропа станет невидима для их «пустого» взора. Но ненадолго. Пока луна не выглянет.

Я взял мешочек. В нем чувствовалась двойная сила – живая мощь древнейшего Древа и первозданная чистота зимнего зачина.

– Спасибо.

– Не благодари. «Мы все в одной лодке», —сказал Лесовик. – И лодка эта плывет в водопад. Греби, носитель. Греби изо всех сил.

Он растворился в темноте. Я остался один под холодными звездами, сжимая в руке берестяной мешочек. До вылазки – два дня. Два дня до прыжка в неизвестность. А вокруг – княжеские интриги, академическое любопытство, страх своих же людей и тихий, неумолимый зов ледяного порядка, шепчущий из глубины моей собственной груди.

Но был и другой шепот. Шепот Марфы, ставящей на стол горшок с щами. Скрипение Тихонова точильного камня о сталь. Грубый смех Клыка у костра. Шум жизни. Тот самый шум, ради которого стоило идти на самый край. И ломать там всё, что встанет на пути.

День третий

Третий день начался со скандала. Боярин Воронцов, отогревшись и придя в себя после шока, предъявил ультиматум.

– Ситуация вышла из-под контроля, – заявил он, собрав нас в той же большой избе. Его лицо было подобно натянутой тетиве. – Наличие вражеского агента в моей собственной свите доказывает, что угроза имеет системный характер. Я обязан доложить князю и взять командование обороной форпоста на себя, до получения дальнейших указаний.

Тишина в избе стала гулкой. Тихон медленно положил руку на рукоять топора. Клык усмехнулся, обнажив желтый клык, давший ему прозвище. Даже Волконский перестал чистить свои стеклянные ампулы.