Читать книгу Позвоночник - Мара Винтер - Страница 1

Глава

Оглавление

I

. Красная стопа


#np Escala – Clubbed to death


СТАНЦИЯ: ПРИМОРСКАЯ. ВРЕМЯ ГОДА: РАННЯЯ ОСЕНЬ. ВРЕМЯ СУТОК: ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: БРЮНЕТКА, БЛОНДИНКА, МЕССЕНДЖЕР.


– Пэт, я хочу уехать.

– Когда и куда?


(голосовые сообщения):


– Не знаю. Это не так важно. Как думаешь, дадут мне отпуск?

– Сейчас? Нет. Сейчас сезон. Постоянники. Иностранцы. Новое шоу. Тебя Витенька ни за что не отпустит. Ты же у нас дива. Без тебя половина гостей останется. И то дай боже, чтобы половина. Ты ведь сама в курсе, какие на тебя ставки.

– Я всё равно сегодня спрошу. Договоримся. Может… ну, может, хоть на недельку.

– Юш… тебя вчера не было, а там… в общем, не стоит соваться наверх. Они новеньких набирают. Девочки по восемнадцать-двадцать лет. Свежее мясо. Лёша будет учить. И тебя могут там задействовать. Ты-то что, тебе пара лет погоды не сделает, и вообще, ты с образованием, можешь на другую должность… А нам… У нас вышел срок годности. Не надо в отпуск. Ты нам нужна, всем. Ты мне нужна, Юш.

– Ладно. Не дёргайся попусту. Может, просто расширение штата. Приеду, поговорим.


Телефон – в сумку, за чёрную, вытертую временем кожу.


***


Мост шпилькой впился в берега. Прямой и гладкий, он выглядывал издали, с Кораблестроителей, похожий на отражение Наличного моста: по нему она шла. Невысокая, очень прямая, в голубых джинсах и сером приталенном пальто брюнетка шла, глядя никуда и сразу всюду. Подошвы белых кроссовок сливались с землёй. Моросил дождь.

Близилась ночь. Стемневшее небо улыбалось облаками. Дома, причёсанные на косой пробор, мерцали зазорами окон. «Гребень в топазах. Золотой гребень, – подумалось ей. – Уценённая роскошь: не все камушки целы».

Она любила древние вещи и живые образы, любила их совмещать. Для неё (как и для многих, по малолетству читавших без просыпа) реальность представала разной, в зависимости от уровня погружения и точки обзора. Туча угрожала погрузить прохожих под воду. Точки капель становились крупнее, ложились ближе друг к другу.

Через дорогу, между цветочным магазином и вагончиками быстрого питания, насупленный мужчина, окружённый сладостями, пытался их продавать. Никто не останавливался.

Пешеходный переход вёл прямо к метро. Зелёный свет торопил и её, и остальных: впереди всегда, чем позади, будет лучше. В вестибюле тепло.


***


СТАНЦИЯ: ГОСТИНЫЙ ДВОР. ТЕМПЕРАТУРА ВОЗДУХА: ПЯТНАДЦАТЬ ГРАДУСОВ, И ПРОДОЛЖАЕТ ПАДАТЬ. ТЕМПЕРАТУРА ТЕЛА: ТРИДЦАТЬ СЕМЬ, И ПРОДОЛЖАЕТ РАСТИ. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: ДОЧЬ, МАТЬ, ОПЕРАТОР СОТОВОЙ СВЯЗИ.


– Когда ты будешь дома?

– А что такое? Что-то случилось?

– Нет. – (пауза) – Да. – (быстро) – Ты идёшь на работу? Там, рядом, какие-то голоса…

– На работу. В центре всегда голоса. Не съезжай с темы. Что у вас случилось?

(молчание)

– Герман.

– Опять? Опять. – (пауза) – Не опять, а снова. Мам… – (выдох) – Мам, он не хочет, чтобы его спасали. Я тебе уже давно сказала: хочет, пусть разрушается. Его выбор.

– Он твой брат.

– Да, и я умываю руки.

– Юна, послушай…

– Нет, – (повышая голос) – ты меня послушай. Я сделала всё, что могла. Разговоры не помогли – говорить перестала. Он хотел моих денег – я оплатила ему реабилитацию. Вышел – месяца не прошло, взялся за старое. Что мне ещё сделать? Предлагала запереть в квартире, помнишь? Чтобы ключ у одной меня, чтобы ни ты, ни бабушка не могли сжалиться, как это обычно бывает, и выпустить бедненького на волю. Там бы посидел наедине с собой, без врачей, без семьи, без никого, только он и стены, и подумал бы, наконец, о жизни. Предлагала? Ну?

– Так нельзя. Нельзя.

– Раз нельзя, остаётся последний вариант. Предоставить его самому себе. Не думать о нём. И посмотреть, что выйдет. Раз решение проблемы не в моей власти, смысла дёргаться из-за неё я, хоть убей, не вижу.

– Юна, – (усталый вздох) – ты не поняла. Нельзя думать так… практически.

– И кто тогда станет думать? Ты? Бабушка? Герман? Найди кого-то, кто подумает вместо меня, и я с удовольствием обсужу с тобой чувствительную сторону дела.

– Не ёрничай.

– Полушай, мам… – (кашель) – Я уже подхожу к клубу. Мне надо поговорить кое с кем, пока мы не открылись. Утром я буду у вас. Тогда всё и решим.

– Ладно. Ты не заболела?

– Нет, всё нормально. Просто неудачно вдохнула.


Телефон – в сумку, на его место среди прочих вещей, сложенных в идеальном порядке.


***


Она не производила впечатление больной. Она вообще не стремилась производить какое бы то ни было впечатление.

Дождь мягко рассеивал воду по её лицу, и ей нравилось, смежая веки, приоткрыв рот, чувствовать его. Чувствовать ветер у расстёгнутого навстречу непогоде ворота пальто, ветер, щупающий беззащитную без шарфа шею, владеющий не по сезону летними, каштановыми с золотым отливом волосами. Наслаждение, написанное на лице, со стороны всегда выглядит непристойно. Особенно на лице, где помещаются полные, припухшие от постоянного кусания губы.

Ей нужно было смыть с себя себя же самоё, чтобы предстать перед публикой не кем-то, а чем-то (символом порочной ночи под ясной маской). Вымыть из-под ресниц и тревоги Пэт, близкие её собственным, и всю свою чокнутую семейку. Ты кажешься милее с бровями домиком, но хмурые морщины не красят. Признак возраста и забот. Непозволительная вольность – показывать их кому-то.

Теплокожая, в веснушках, Юна Волкова носила соответствующую имени внешность вечного ребёнка и характер – с фамилией в лад. Последний, как водится, вылезал из глаз, глубоких – глубоко посаженных, врозь от широкой переносицы. Слишком тёмных для ветреной нимфетки. Слишком пронзительных для выстрела вхолостую. Привыкших к пряткам.

В чужие души, во избежание стычки, она вот уже четверть века старалась не лезть. Лезли сами. Хотела или нет, она притягивала. Дальних – нежностью, наброшенной на плечи небрежно, как шаль. Средних – загадкой в уголку рта. Ближних – железной уверенностью во всём, что делала. Даже не зная, куда идти, шла уверенно, и за ней – все остальные.

Входя в ночной клуб, здороваясь с охранниками при помощи паспорта, Юна знала: что-то назревает.


***


СТАНЦИЯ: ТАМ ЖЕ. ВХОД: СЛУЖЕБНЫЙ. ЭТАЖ: ПЕРВЫЙ. КОМНАТА: КОРИДОР У ДВЕРИ В ГРИМЁРКУ. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: ВЕРОНИКА, УГЛОВАТАЯ И ВОСТРОНОСАЯ БЛОНДИНКА С ОТРОСШИМИ КОРНЯМИ, АКТРИСА (ГОЛОС), ЭЛЕН, ПЛОТНАЯ, УХОЖЕННАЯ БРЮНЕТКА С МЯГКИМИ ОЧЕРТАНИЯМИ ЛИЦА И ТЕЛА, ХОСТЕС (ГОЛОС), ЮНА, АКТРИСА (УШИ, ГОЛОС).


– Мне не нужны неприятности.

– По тебе не скажешь. Кто вчера отпугнул стажёрку? – (передразнивая) – «Зачем мы, по-твоему, в приват ходим, языком чесать? Святая простота! Трахаемся мы там, и с языком, и по-всякому». Узнаёшь текст?

– Подумаешь, пошутила. Я же не думала, что она примет всерьёз.

– Антоше будешь объяснять, про "пошутила". Мне-то хоть не ври.

(шуршание пакета)

– Лен, не надо. Ну хорошо. Я им тут, новеньким, не рада. А кто рад? Думаешь, кто-то вообще рад? Женя, Света… да, Юне всё равно, она у нас балерина, и Пэт всё равно, с её-то папиком. Ей ни в одном месте эта работа не упала, так, хобби. А нам что делать? – (звук открученной с бутылки крышки) – Мне? У меня Сашка в пятый класс пошёл. Кому его содержать, если я вылечу? Уж не отцу же! Ещё хоть пару лет… бы. Много не надо. Подкоплю или… найду кого-нибудь, как Пэт. Хоть до возраста Иисуса…

(глотающий звук)

– Ника. – (звук продолжается) – Ты танцевать-то сможешь?

– У меня есть выбор?

– В нашем положении нужно, наоборот, показывать себя в лучшем свете. А ты бухаешь.

– Это я так, для настроения. Чтобы жути не нагнать. Сегодня, кстати, бронь на час. Какие-то артисты, наверняка, знакомые нашей Юшки. Не пойму, кстати, чего она в кордебалете не танцует. Чего свою студию не откроет. И вообще, что она до сих пор здесь делает. Ладно, подрабатывала, мать болела, это всё понятно…

– Подожди, про бронь. Шоу будет?

– Будет. Вот-вот придут местные звёзды. Упадут с небес, где ананасы и шампанское, на грязную землю… – (звук открываемой двери) – А вот и первая звёздочка. Привет. Мы тут как раз о тебе говорили. Ох ты ж блин… Под глазами… круги. Не спала? Может, выпьешь?


Ю: Привет, привет. Ну что, красотки, – (улыбаясь в ямочку) – расскажите, что у вас тут происходит. Пэт напела, будет смена состава. Насколько всё серьёзно? Мне вмешаться?

В: Смена состава! Как на железной дороге! И ты так спокойно про это говоришь!

Э: Антон сказал, Виктор Андреевич сегодня не приедет, – (после заминки) – Ты с ним, Юш, аккуратнее. Он заходил вчера, тебя спрашивал. Потом с Антоном говорил, явно на твой счёт. Я не знаю, что у него на уме, и не моё это дело…

В: Да он на неё одну только и пялится. Как кот на сало. И дуреет потихоньку. Нет, не на сало! На валерьянку. Запретный плод и все дела.

Э: Какой плод, о чём ты? Они знакомы почти десять лет. Юна общается с ним от нашего имени, от всех нас. Мало кто при таком тесном контакте удержал бы субординацию, а она держит. Ему что-то другое надо. Я думаю, он хочет её, – (покосившись на дверь) – сделать тренером. Мелких учить. С повышением ставки и всё такое. Так что, кто к кому подкатывает, дело десятое. Решается другое: что для тебя, – (глядя на Юну) – важнее, карьера или… или мы. Нет, я ничего не говорю. Я, на твоём месте, послала бы нахер всю эту орду крашеных старух… Но, что бы ты ни решила, хорошо подумай. Не ходи к Виктору Андреевичу без ответа в голове.

В: Старух. Да ещё и крашенных. Спасибо, Элен, от души спасибо. Мы тоже тебя любим.

(все смотрят на Юну)

Ю: Ничего себе. Какие страсти за два дня моего отсутствия. Ладно. Антон здесь?

В: Должен быть в админке.

Ю: Дай глоточек. Что-то я действительно неважно себя чувствую.


***


День, когда с ней случились три слова, она, и захоти, не смогла бы забыть.

Надрыв

голеностопных

связок.

Неудачно упала. Падение заняло долю секунды, короче молнии, вспышка – и всё. Земля ближе, чем ей полагается быть, небо дальше, встать невозможно, но и не встать – невозможно. Подняться пришлось. Чтобы… сесть обратно, на асфальт, среди проезжей части. Доползти до тротуара. И уже оттуда, теряя сознание от боли, вызвать скорую. Светило солнце.

Толкнувший успел уйти.

Перед самым выпуском из балетной академии девушка, подающая большие надежды, подвернула стопу, лишившись способности ходить. Врачи сказали: покой и ещё раз покой. Через месяц она танцевала Мирту в последнем, ученическом и своём, спектакле. Ставили "Жизель".

Доказать право на роль ей тогда (с огромным трудом, но всё же) удалось. Стволовая анестезия. Она обколола ногу, чтобы войти к преподавательнице. Та не желала и глаз повернуть. Юна не ушла, начав танцевать. Не ощущая боли. Боль обрушилась на неё потом. Вершительница судьбы надела очки. Тема звучала в головах. Уши вмещала тишина. "Это не гордыня, – сказала Юна. – И не упрямство. Дело не в том, кто лучший на курсе. Я могу, и я это сделаю. Я соображаю, что делаю. Пожалуйста, – и сошла на шёпот, открытыми зрачками – в защищённые, стремясь сквозь стёкла. – Пожалуйста, дайте мне шанс". Уставшая женщина сняла очки. Открытые глаза остались слеповатыми. "Страшный ты человек, Волкова, – прошуршала в тишь. – Напролом прёшь. Вот что с тобой делать? Что бы ты сделала? На моём месте. Я должна выгнать тебя лечиться. И я понимаю, что для тебя это значит. Ты не права. Дело именно в том, – подалась вперёд, сжав руки у шеи, – что ты лучшая на курсе. И то, что я сейчас видела, одобрил бы сам Сергеев, Константин Михайлович, мир его праху. Твоё деми-плие… Я пущу тебя на сцену. С одной оговоркой: ты сейчас в письменном виде возьмёшь за это ответственность. Твоё здоровье – твоя забота. Согласна?" Юна, не веря счастью, кивнула и подписала свой приговор, а, выйдя, расплакалась. От нервного перенапряжения. Когда отпустила анестезия, грызла руку, бинтовала ногу, хрипя, лежала на кровати клубком. Со стены, властительница всех вилисс, гордо взирала Плисецкая. И прыгала в ассамбле, со снимка Цармана – наружу, в дверь и – с земли, чтобы больше никогда не вернуться. «Майя, – шептала девочка, любимая солнцем, – Майя, я выдержу, я стану как ты. Идеальной и холодной. Идеальной, как скальпель». Неделю спустя она подарила залу отточенную вариацию, лёгкую, как шепотки на лесной поляне.

Зрители аплодировали стоя. Танцовщики и балетмейстеры, студенты и преподаватели, блестя слезами, блистая улыбками, поздравляли друг друга и обнимались. Новая, большая, жизнь лежала у ног. Всех ног. Кроме одной: травмированной.

Из Мариинского театра дебютантку, мертвенно-бледную под гримом, увозила карета скорой помощи.

Ей пояснили: связки дорвались. Нужна операция. Ей прояснили: дорога на большую сцену, как ни крутись, теперь закрыта навсегда.

Едва успев встать на ноги, она обулась в стрипы.


***


СТАНЦИЯ: СЕННАЯ ПЛОЩАДЬ. ЭТАЖ: ЧЕТВЁРТЫЙ. КОМНАТА: ПРОСТОРНАЯ, В ПСЕВДОКОЛОНИАЛЬНОМ СТИЛЕ, С БАЛКОНОМ ЗА ГАЗОВЫМИ ШТОРАМИ. У РОЯЛЯ, В ПРАВОМ УГЛУ, СГОРБИВШИСЬ, ОПУСТИВ ЛОКТИ НА ПЮПИТР, ПОДБОРОДОК – НА ЛАДОНИ, СИДИТ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (КОМПОЗИТОР), ХРУПКИЙ, С БЕСЦВЕТНЫМИ ВОЛОСАМИ И ГЛАЗАМИ. ЕГО ДРУГ, ВЫСОКИЙ, СТАТНЫЙ БРЮНЕТ ОСЕТИНСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ (БАЛЕРОН), БЕСШУМНО ХОДИТ ТУДА-СЮДА, ЗАЛОЖИВ РУКИ ЗА СПИНУ, ЧТО-ТО ОБДУМЫВАЯ. В ОКНА СТУЧИТ ДОЖДЬ.


К: Ради бога, не маячь.

Б: Какого именно бога?

(садится на кожаный диван слева, закинув ногу на ногу, углом вбок)

К: Да любого. Главное, помог. Додумался же ты готовить номер именно сейчас… Тебе не кажется, что…

Б: Слава подождёт. Подождёт, – (со смехом) – пока уснёт жена. А у нас пока есть возможность поработать.

К: Тебе лишь бы поработать.

Б: Не говори, что с тобой не так. Мы все тут… трудоголики. Не удивлюсь, если Слава по ошибке вместо денег осыпет девчонок символами каждого кадра.

К: Его новый фильм стоит того, чтобы сыпать кадрами. Сама идея: стремление к полной свободе есть путь в ничто… Стоило изложить её, как я сказал: ты как хочешь, но саундтрек мой.

Б: Ты рассказывал.

К: Да, знаю.

Б: А я знаю, кто мог бы сыграть Риту. Она… Ты её просто не видел, я имею в виду, живьём. С виду – ну, чисто школьница, а, как посмотрит, это как… все преступления, когда-либо совершённые людьми. А её прыжок? Такого у наших прим не встретишь!

К: Не начинай. Ты её не найдёшь. Ты не видел её с выпуска. Она может быть где угодно. Шарик большой…

Б: (задумчиво) – …и круглый. Надо будет, найду. – (вскидываясь) – Мы не то делаем. Тут больше подходит что-то католическое, торжественное. Вроде Баха. Это же невозможность, в конце-концов. Прострадай её. Проживи её. Утрату всего, что делает людей людьми. Я буду рассказывать, а ты – живи. Алек и Рита, уличные танцоры, одержимы свободой. Уже самим их знакомством она поборола страх. Вышагнула из толпы, когда он выступал, и начала его копировать, как зеркало, с отставанием в долю секунды. Ну и понеслось… что нас сковывает? Какие у нас табу? Смех, смерть, секс. Бы боимся казаться смешными. Ставить всё на зеро. Трахаться без условностей. Быть социально осуждаемыми. Дальше – хуже. Автостопом по Европе, без денег, без ничего, от ночной кражи к продаже тела. Усиление контрастов, острота жизни выходит на пик… Танцы на парапете высотного здания, в темноте. Ужас смерти становится преклонением перед ней, а позже – она ничего не пробуждает. Даже интереса. Смех над святынями… И святынь больше нет. Кроме самого смеха. Пока тот ни превратится в лай. Секс… (вот, казалось бы, бездонная глубина) вызывает привыкание. Им хочется всё больших извращений. До убийства. Детского растления. Соития на битом стекле. Свобода уже не цель, а данность, она пугает. Тем больше пугает, что им всё сходит с рук. Они объединились, чтобы плюнуть миру в морду, а мир утёрся: привык к плевкам. Как в той сцене, где разговор с молодым рэпером. В наше время, говорит он, снафф, и тот мейнстрим. Тем не осталось. Не в смерти автора соль, говорит, ребята. В смерти темы. Говорим много, но говорить не о чем. Давайте снимать немое кино, говорит, делать трэки с набором созвучий вместо речи, всё равно нынешние разговоры – в лучшем случае игра слов. Этот парень пишет альбом с названием "Век оглушительной тишины", построенный на обрывках фраз в разных сферах, от политики до торговли. Его истории склеены из кусочков. "Любое преувеличение нездорово, – понимает Рита. – Можно делать всё, но с пониманием, зачем оно, тебе и вообще". Это – её попытка контроля. Но она не в силах становить несущийся под гору локомотив. "В перспективе всё кончится одним. Любой Зачем ведёт в могилу". Понять – одно, принять – другое. Натура она страстная, страсть живёт её, ей некуда деться. Хотела свободы, бешеной свободы… Попала в силки времени. С ужасом она всматривается в седой волос, обнаружив его на голове. Ни один порыв не вечен. Всё пройдёт. Всё сотрётся. Нет места свободе там, где время ещё идёт. И, пока она всё это понимает, им нечего и не на что банально пожрать. Алек отправляется в казино. Выигрывает крупную сумму: повезло. Всё начинает налаживаться… Им заинтересовался хозяин игорного дома. Нельзя такие бабки просто так иметь. Их ловят. Ему предлагают: либо ты, либо она. Или конец тебе, она уходит, или ей – уходишь ты. Он думает о свободе и понимает: от Риты он всё ещё зависит. Он не свободен. Он уходит оттуда живым. Он свободен. И она свободна. Вроде бы, хэппи энд, но… Герой молчит. У него лицо игрока в покер. Он и есть игрок. Он добился, чего хотел. Ему незачем жить. Танец передаёт эмоции на протяжении всей истории… Под его кожей – сущий ад. Его наклон – агония. Он молчит. Разве крик нельзя вывести в прогиб? Он добился, чего хотел, убив ту, ради кого захотел всего этого. Он снова идёт играть. Терять нечего. Ставит на кон свою жизнь, чтобы придать ей ценность, хоть на мгновение, но ценности больше нет… "Проиграю – стреляй мне в лоб, – говорит хозяину. – Выиграю – переписывай на меня всё. Спорю на что угодно, так ты не играл никогда". Он умрёт в любом случае, дело только в том, кто убьёт: противник или он сам. Бизнесмен в шоке от наглости парня. И восхищён. Таких психов ещё не видывал. Он соглашается. Они садятся за стол под зелёным сукном. Здесь нужна Рита. Иначе – ни прощения, ни прощания. Ей необходимо появиться. Как его отражению, как его зеркалу, и в конце слиться с ним в одну фигуру, исчезнуть в нём, раствориться. Кольцевая композиция. "Рано тебе уходить, – скажет она без единого звука, – иди вперёд, не вздумай проиграть, или моя гибель станет напрасной". Игра ради игры. Надрыв. Надрыв, пенька с одной, всего одной – рвущейся ниточкой… Чтобы в прыжке, и наружу. Показать выход за пределы себя. Он свободен. Полностью свободен… Финала нет, финал – в его глазах. Это будет всем, и ничем, в его глазах. Он освободился от жизни ради чистой игры. Поэтому я заклинаю тебя, друг мой, всеми известными тебе богами, заклинаю, дай мне этот проклятый финал. Я без него не смогу сыграть начало.

(молчание)

К: Что, если так? – (играет)

Б: (слушает, с каждым тактом всё более внимательно, щупает мотив рукой, на кульминации резко вскакивает) – Вот! Оно! Давай ещё раз, теперь вместе.


(первый играет, второй танцует, оба поглощены музыкой так, что фортепианная тема слышится им в полной оркестровке)


(окончив импровизацию, молчат)


П: Я тебе поражаюсь, Арбиев.

Б: (на полу, с треугольником сведённых за спиной от колен к ступням ног, дыша) – Чему?

П: Ты как будто специально выбираешь самое неподходящее время, из всех, самое неподходящее время и место. И именно там – создаёшь. И окружающих заражаешь… Выход за пределы, верно. Творец противостоит человеку, побеждая его, с его природой, слабостью, ограничениями. Посуди сам: у нас по плану был отдых. Чтобы другие работали, а мы смотрели, и… что в итоге? Сколько мы пробовали вариаций? Сколько там ты бился с хореографией? Вот она. Идеальная постановка. И ты, наверняка, её забудешь. Я-то запишу. А ты… жест нотами не обозначишь.

(глаза сливаются с глазами, образуя понимание)

Б: Ты, главное, запиши. Услышу – вспомню. У нас ведь тоже пишется, – (хлопнув себя в грудь), – само и здесь.

П: Да, когда повторишь миллион раз и ещё раз, чтобы наверняка.

Б: Повторю, не беспокойся. – (встаёт, потягивается) – Теперь… хорошо. Теперь можно даже чуть-чуть отдохнуть. Хотя, нет. Давай-ка ещё раз, с серединным накалом…


***


Мир, во многом, определяют встречи. Как и личность. Нет ничего полностью случайного, как нет и ничего полностью намеренного. Пламя пожирает кору старого дерева. Зола удобряет почву для свежих ростков. Может казаться, что кто-то разрушает нас, но на самом деле он нас – обновляет. Одна пропущенная остановка и, мельком, картина: сидя на поребрике, бездомный гладит свою собаку. Кто-то опоздал, но пришёл на совещание с иным чувством. Ход событий меняется постоянно. Развилки идут в разные стороны, движимые встречами. Ветер раздувает костёр из одной сухой веточки в лесу, после дождя. Докурив, грибник бросил сигарету под дерево. Женщина поднимает заплаканное лицо на дверь, и… встреча с явлением, таким, как пустота, влияет на неё не меньше, чем показавшийся в проёме, живой и дышащий, человек.


Сколько Юна помнила себя, она помнила балет. То есть он появился раньше, гораздо раньше неё, а потом просто пригласил, четырёх лет от роду, к себе, обнял и не выпустил. Пуанты, силиконовые подкладки, заклеенные пальцы… каждый нерв под её контролем, каждая жилка и напряжённая в растяжке мышца. Ни мать, ни бабушка не выразили восторга, когда наставница во дворце культуры заметила в закрытой, себе на уме коротышке некий талант. Достаточный, чтобы после четвёртого класса поступить, уехав за тридевять земель, в академию имени Вагановой.

Их роман, малышки и балета, развивался по мере того, как она взрослела, и обрёл полную силу, когда танец проявился во плоти. Тело, имя, данные. Имелось всё.

Его звали Тимур, что значит "железный". Его называли дарованием.

У него в арсенале изначально было больше рычащих, чем у неё, букв, и больше шипящих (старше, выше, дольше). Она наступала ему на пятки. Не в прямом, разумеется, смысле. Изящества у танцоров, даже бывших, не отнять.

Наблюдая за ним, Юна видела ту себя, какой она хотела бы быть, в мужском облике. Гибкий, но несгибаемый. С холодным прищуром глаз, голубых, в бирюзу, и прозрачных, как горная река. Чёткой геометрией скул, профилем по чертежу. Ртом, пожалуй, слишком подвижным, до кривизны, от угла – с заломом в полщеки (язык бы не повернулся назвать это ямочкой). Высоким, чистым лбом… Весь – жила, весь – нерв. Ни секунды без жеста. К миру он обращался открыто, уделял внимание всем, кто в нём нуждался, и ждал того же взамен, к себе. Это был ребёнок, не годами, нет, скорее, способом жить: честный, где-то жестокий и притом… не владеющий талантом, но искрящийся им. Являющий его, талант: собой.

Он занялся балетом вопреки отцу

(тот никак не ожидал, что увлечение перерастёт в профессию, а доводы против игры ва банк будут самонадеянно отвергнуты). И, сколько Юна его помнила, пытался наладить с ним контакт. Помнила: безуспешно. Мать молча помогала ему, когда он учился. Потом настал его черёд молча помогать матери.

Ещё она помнила осенний вечер, запах спелой вишни, шелест ветра в желтеющих кронах берёз и ответ Тимура про планы на будущее (на спинке одетой деревьями лавочки, в одном из дворов на Васильевском), ответ, сквозивший через ветви, как луч догорающего солнца, в обратном направлении. "Я хочу вырасти и поднимать вверх других людей". А она хотела летать. Улететь так высоко, чтобы им, людям, было до неё не добраться.

Они познакомились, и сразу понравились друг другу. Два самостоятельных, несмотря на возраст, человека, оценили другого и поняли, оба: равен. Её мать имела инвалидность по сердцу, а бабушка, из благих побуждений, держала дом в ежовых рукавицах. Отец умер раньше, чем возраст старшей из двоих его детей стал двузначным. Был учёным, химиком. Работал тайно, прерывался редко, по-праздникам. Погиб в своей лаборатории, вместе с ассистентом. Кто-то дважды спустил курок.

Они оба, Юна и Тимур, были рады находиться вдали от своих семей. Оба ценили свободу и, скорей, избегали привязанности, чем шли к ней. Ему была доступна нехитрая, но немногим доступная истина: можно любить человека пять минут, а ненавидеть – три, быть его другом во время встречи, искренне ей радуясь, и не думать о нём вовсе, стоит только разойтись. И всё это будет равно чьей-то многолетней связи, но, из-за сжатия, намного плотнее. Ей было попросту трудно подпускать к себе незнакомцев, а, подпустив, не изучать их, пристально, словно сканируя на предмет подвоха. А что до любви… Любовь – это миг прикосновения к совершенству. Путёвка в мир, полный иных измерений, более реальный, чем наш. Искусство – её производная. Главная человеческая ошибка – строить материальное здание на вычеркнутом из временной оси, оси икс, моменте, том, где горизонтальный ход часов уходит в игрек: вертикаль. Нас манит бессмертие, но желание спрятать его в смертную природу само по себе абсурдно. Так люди и живут, сосуществуя, годами, помня ангела в больном человеке, больном – человечностью своей. Ангелов создаёт дистанция с ними. Память тускнеет. На смену ей приходит новый миг, на сей раз – с кем-то другим. И всё по кругу.

«Для комфортной жизни в нашей вселенной, – заплетала, как свой язык, уши напарника Юна (в подпитии, выведя его на балкон, сломавшись в корпусе пополам, из окна, волосами с высотки), – человеку нужна хотя бы одна параллельная вселенная. Чтобы воспринимать эту – из той. Нужно нечто незыблимое, нестареющее, нереальное, и это именно вселенная, не та, которая человек». Лепетала, вращая под веками белые треуголки света с кокардами фонарей, газовые, воздушные. Дорожка от парадной к выходу из жилого комплекса молчала, безлюдная, с налётом тайны. Тимур, не трезвее, стоял рядом, чуть сзади, страхуя Юну от падения и глаз из квартиры. Они остались у знакомых, на окраине, и она, пятнадцати лет от роду, блевала с десятого этажа.

Они не любили друг друга в привычном смысле. Невзирая на химию, не встречались в постели. Это были друговраги и врагодрузья. Партнёры по танцу, соперники в нём же. Соревновались решительно во всём. Чья выворотность лучше. Кто продолжительнее крутит фуэте. У кого хватит сил забраться на столб, не задействуя притом руки… Начавшись по юности, в шутку, их спор с возрастом дошёл до метафизических высот. Звучал он так: «Кто управляет: танец или танцор?» Ответ на вопрос был однозначным и Юне, вопреки себе, пришлось это признать.

Горящий над огнём не властен.


***


СТАНЦИЯ: НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ. ВРЕМЯ: ЧАС ДО ПОЛУНОЧИ. МЕСТО: НОЧНОЙ КЛУБ "ПЛЮЩ", ОФИС АДМИНИСТРАТОРА НА ПЕРВОМ ЭТАЖЕ (В СЛУЖЕБНОЙ ЗОНЕ), МАЛЕНЬКИЙ И УЮТНЫЙ. СПРАВА – КНИЖНЫЕ ПОЛКИ, СЛЕВА – СТЕКЛЯННЫЙ СТЕЛЛАЖ С КУБКАМИ И СТАТУЭТКАМИ, ПЕРЕХОДЯЩИЙ В ШИФОНЬЕР. ПО ЦЕНТРУ – КОМПЬЮТЕРНЫЙ СТОЛ, ЗА НИМ – КРЕСЛО И ПЕРЕД НИМ – КРЕСЛО, ДЛЯ ПОСЕТИТЕЛЯ. ЛИЦА В КРЕСЛАХ: СОСТОЯЩИЙ ИЗ КОСТЕЙ И СВЕТЛОЙ КОЖИ БЛОНДИН, СТРИЖЕНЫЙ ПОД ЁЖИК, С ТОННЕЛЯМИ В УШАХ, ОБЁРНУТЫЙ В СЕТЬ ТАТУИРОВОК (ЛЕДЯНОЙ) И ЮНА В СОСТОЯНИИ ПОДШОФЕ (ПЛАМЕННАЯ).


Л: Как нога? Подлечила за выходные?

П: С ней всё хорошо. Чего не скажешь о настроениях в коллективе.

Л: Значит, ты в курсе. Отлично. И заранее знаешь, что я тебе скажу. Может, и ответ готов?

П: Готов, но я тебя слушаю.

Л: До конца этого года знакомых тебе лиц здесь не останется. Дай мне договорить. Многие ходят в клуб годами. Видят одни и те же тела. Тела не молодеют. Хуже того, надоедают. Оксана, так вообще раздалась после родов. Сравни: ты, с травмой, почти на пол не спускаешься, всё на руках, чтобы стопу не трогать, и, чем тебе хуже, тем больше ты в воздухе… Пожалуйста, не перебивай. Я знаю, насколько всё плохо. Дури кого угодно, я-то вижу. Ну так вот. Оксана, наоборот, перестала подниматься… ходит, приседает – и всё. Вес не тот, летать. И так со многими. Девочки разленились. Оно и понятно: чем старше, тем больше тяготит земля. Ты ставишь шикарные номера, и за их счёт вызываешь интерес. Ты не повторяешься, поэтому тебя видят не как одну, а как разных, по числу ролей. К тебе претензий нет. Более того, Виктор Андреевич переводит тебя в хореографы. Лёша всё-таки решился уехать в Штаты.

П: Вот этого я не знала. Про Лёшу. К сестре?

Л: (меняя тон) – Да, и вдобавок он там с кем-то познакомился… Скоро кончится веселье. Иначе спляшет… Но об этом с ним сама поболтаешь.

П: (с улыбкой) – Наконец-то ты перестал говорить, как Витя. Косишь, Тош. Сильно косишь. Его речь открывает твои уста.

Л: Он охрененный мужик. Сама знаешь. Чёрт знает, как ему удаётся балансировать на грани закона и оставаться чистеньким. Голова варит как надо… Ну так что, ты поделишься со мной своим заготовленным ответом? Или сохранишь интригу до его визита?

П: (резко) – Пэт тоже смещают?

Л: (подбирая слова) – Ей скоро тридцать. Да, она прекрасно выглядит, вон сколько операций… Губки, скулы, щёчки, грудь, всё сделанное. Ты пришла рано. Меня тогда не было, но я наслышан: работаешь с шестнадцати годиков, мимо всех правил, и ни одна проверка тебя не тронула. Все, кто пришёл одновременно с тобой, скоро выйдут из первой свежести. Я всё понимаю, насчёт Пэт…

П: Её мужчина легко найдёт себе новую. У него такой фетиш: иметь дома стриптизёршу.

Л: Ну зачем же так жёстко. Она не стриптизёрша, а актриса, и модель к тому же. Её миллионный инст…

П: Инст инстом, а работа ей нужна. Я-то понимаю, что если отсрочу её уход, всё равно это ненадолго. И… да, точно. Обсуждать такие вещи действительно надо с Виктором. – (вздохнув, встаёт) – Я должна подумать.

Л: Конечно, думай. – (откидываясь на спинку, вытягиваясь) – Твоё время тоже капает. Хоть три маски стоика носи. И выйдет раньше, чем у… у той же Пэт. Я ведь не зря в меде учился. Связки, да? Шитые?

П: (в дверях) – Вязаные. Говорю же: с ногой всё нормально. И будет нормально, пока у меня есть мозги. Они управляют конечностями. Не наоборот.

(дверь за ней закрывается)

(голос с той стороны):

Ю: Вить, привет, удобно сейчас? Я выключала телефон на выходные. Да, знаю…

(шаги удаляются)

Л: Эх, Волкова… Боли ты не боишься. Радости боишься. Нет в глазах радости. Никогда нет. Выть не будешь – гордая; в себя воешь. А мы тут, в лесу, слышим. Лес маленький. И мы маленькие. Одна ты большая. На хребту и стоишь…


***


Мягкие ковры, жёсткий подиум, агрессивный призыв и зовущая ласка – над ними, на нём.

Выгнув спину рыбкой, раздвинув бёдра, опираясь на руки и низ живота, Юна перекрестила стрипами пилон.

Мысли рассыпались по плечам, когда она откинула назад волосы. Ничто больше не застилало глаз (и от её глаз – других, точками из темноты: взглядов). Искры оставались за пределами танца, в котором она была. Была – которым.

На экраны, с ярким клипом в них, не смотрел никто. Звучала инструментальная музыка.

Вброс волос в зрительскую массу, густых, длинных, всех сразу и во все гостевые диванчики, "теку, плыву, таю". Воск плавится. Свечка горит изнутри, кареглазая, и горя нет ей, только во рту – горечь проглоченного загодя виски.

Когда, как пожарный, по шесту, вниз на сцену со второго этажа съезжала Юна, когда окружала его летящими в полумраке юбками, на неё, зеленея без приворотных зелий, глазел весь зал. Один стол занят или десять, заполнена ложа отдыхающими или одними лишь работниками клуба, её коллегами, неважно. Танцуя, девушка исчезала, уступая своё тело самой грации, самому искушению, самому вечноюному, сколько ни гаси его, огню. Внешняя невинность привлекательна. Так и хочется очернить.

Плотный брюнет, лысоватый, лет сорока, нервничая за джинсами, наклонился к уху своего младшего компаньона и что-то ему сказал. Тот кивнул, не повернувшись. Пара хостес в скромных платьях и тройка актрис, почти не прикрытых, сидели за их столиком, тоже изучая Юну. Поимённо: Элен, Зарина, Стелла, Джиневра и Патриция. Вероники не было.

Выход в маске, чёрной, без узоров, и кружевной комбинации под прозрачным платьем. Антон верно подметил: большую часть тем местная прима исполняла наверху. Держась за шест, проворачивала круг, выгнувшись, ногами назад, в поперечном шпагате. Поднимала их вверх, не притронувшись к полу, перехватывалась, вниз головой, зажав опору между бёдер, поднимала корпус, парила заласканной ласточкой. Ещё один перехват. Зацепившись каблуком здоровой ноги, вторую – вниз, демонстрируя одетую шёлком промежность, и – стечь, откинувшись, вместе с воланами юбки, в шпагат, на сей раз продольный. Вьюнком, по спирали, пока золотистая грива ни расстелется по подиуму, следом – спина и… Ноги накрест. Захват коленом. Подтяжка – наискось и ввысь. Там, наверху, у неё будто бы появлялись крылья.

Юна не боялась сорваться.

Юна боялась спускаться с высоты.

Пэт, шутя, предлагала ей уйти в акробатки.

Пэт, затаив дыхание, смотрела, как взвивается тёмный подол у самого купола, где побеги искуственного плюща укрощали, украшая, немой холод пилона. Всё превращалось в зелень. Ни она сама, ни кто-то из девочек не держался так долго. «Ни на руках, ни в руках себя не держим, – усмехнулась Патриция, обнимая гостя со всей его полнотой. – И ведь зуб на неё точим. Шушукаемся: с Витей спит».

В отпуск пресловутый Виктор её по понятным причинам не отпустил. А спуститься пришлось. Подходить к столику, улыбаться, подставлять резинку трусиков для купюр. С ней обычно не скупились. Звали в приват с платой по часам, для массажа. Позвали и теперь.


***


СТАНЦИЯ: ТАМ ЖЕ. ВРЕМЯ: ЧАС ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ. МЕСТО: НОЧНОЙ КЛУБ "ПЛЮЩ", ВТОРОЙ ЭТАЖ. РЯД КРЕСЕЛ У НИЗКОЙ КОВАНОЙ ОГРАДЫ, НАД СЦЕНОЙ. В ДВУХ ИЗ НИХ, ПО БОКАМ ОТ СТОЛИКА С ПЕПЕЛЬНИЦЕЙ – ЗНАКОМЫЕ НАМ БЛОНДИНКА И БРЮНЕТКА. ПЕРВАЯ – В ЧЁРНОМ БЕЛЬЕ И НАКИДКЕ, НА КОЛЕНЯХ – ПОЛУМАСКА, ТЁМНЫЙ ПАРИК. ВТОРАЯ – ВСЯ В БЕЛОМ, ВЕСНУШКИ ПРИПУДРЕНЫ, ВОЛОСЫ СПРЯТАНЫ ПОД БЕЛОСНЕЖНУЮ КОПНУ, С ДРЕДАМИ. ИНТЕРЬЕР ВЫПОЛНЕН В ГОТИЧЕСКОМ СТИЛЕ. С ТРЕУГОЛЬНОЙ ВЫТЯЖКОЙ ВВЕРХ, БАЛКАМИ В ПОТОЛОК, АРОЧНЫМИ ОКНАМИ И ДВЕРЬМИ. НА СТЕНАХ – ФРЕСКИ ОТКРОВЕННОГО ХАРАКТЕРА. У СТЕН – ДИВАНЧИКИ. СПРАВА ОТ ДЕВУШЕК – ШИРОКАЯ, РЕЗНАЯ ЛЕСТНИЦА ВНИЗ. СЛЕВА, ЗА СТОЛОМ В УГЛУ, ВОЗЛЕ ПЛОЩАДКИ У ПИЛОНА (ЧТО НАПРОТИВ ЛЕСТНИЦЫ) – ПЕРСОНАЛ. АКТРИСЫ, АКТЁРЫ, ХОСТЕС, ДИДЖЕЙ, ДВЕ ОФИЦИАНТКИ, ДЕВУШКА-БАРМЕН, МУЖЧИНА-ХОРЕОГРАФ: КОРОТКО СТРИЖЕНЫЙ, С НОРДИЧЕСКОЙ ВНЕШНОСТЬЮ, В БЕЛОЙ ЖИЛЕТКЕ И ЧЁРНЫХ ЭЛАСТИЧНЫХ ШТАНАХ.


П: (затягиваясь тонкой сигаретой) – Все встревожены. Сейчас как-то ещё подсобрались. Без чужих. Вчера здесь был хаос. Гостей полон зал. Хоккеисты, человек шесть, день рождения отмечал кто-то… Ещё и новенькие. Не знают, что делать, глаза по пять рублей, чего с них взять, дети ещё, студентки. Хостушки в Зару вцепились, от неё ни на шаг, гостей сторонятся. У одной по-английски спросили, есть ли у нас тут секс, так она бекнула, мекнула, буркнула "нет" и убежала к Али на кухню. Должна была быть сегодня – что-то не видать. Похоже, решила, что есть. Она бы и не осталась. По ней видно: фригидная. Мало того, продавать свою фригидность не умеет. Мы шутку шутим, а она кривится: пошлость, фи, не для принцесс такие шутки. Чего ожидала, непонятно… Актрисы нулёвые, танцами не занимались, какой там стрип. Ходят по кругу, лица, ну, точно монашки. Край платья не приподнимут. Завтра сама увидишь. А тебе с ними ещё… Стоп, ты говорила с боссом?

Ю: (выдыхая дым) – Да. Как ты и думала, бесполезно. Он сказал, через месяц хоть на острова лети, а пока что стажируй мне девочек. Платить готов. По Лёшиной ставке. Кстати… – (громче, в сторону стафф-стола) – Алексей, прелесть наша, не желаете ли покурить?

А: (с места) – Охотно, барышни. – (подсаживается к ним, придвинув одно из кресел) – Покурить – значит, поговорить. Что же не даёт вам покоя, Юна Родионовна?

Ю: (морщится) – Как старая нянюшка. Не зови меня так.

А: Как вдохновительница, сказочница, пробуждающая стремление в иные миры, открывающая, так сказать, портал…

Ю: Ладно, ладно, Лёш, мы знаем, что ты можешь краснобаить часами. Поведай нам лучше про Америку.

А: Открыта плавучим голландцем, Христофором Колумбом, в 1492 году, названа в честь португальца Америго Веспуччи…

Ю: А ты как оказался связан с этими доблестными мужами?

А: С мужами я пока ещё не связывался. Не в моём они вкусе. При всей толерантности. Не могу себя заставить, вот беда.

Ю: Но с жёнами-то всё иначе. Или нет? Мне шепнули, что вас, мистер, в новом свете ждут совсем не сестринские объятия.

П: Да ладно! Поздравляю!

А: (со вздохом) – Ничего от вас не скроешь.

Ю: А ты с Антоном побольше делись. Тогда точно никто не узнает.

П: Он, как радио, вещает по всем регионам, не вставая со стула. – (одновременно с Юной) – Какая она?

Ю: (одновременно с Пэт) – Решил, чем там займёшься?

А: (в сторону Пэт) – Приедешь, познакомлю. – (в сторону Юны) – Тем же, что и здесь. Двигаться, учить… Учить двигаться. Готовы к выходу? Первым номером после разогрева будем мы втроём. – (раскрывает руки, приобнимает обеих) – Трое местных динозавров, птеродактелей данного заведения… Зажжёте меня напоследок, а, девочки?

П: У тебя нет выбора.

Ю: Танец-то не о горении. Это противоречие, разлом внутри личности. Я понимаю, что технически вывезу верха. Но что-то подсказывает, нам бы с Пэт стоило поменяться ролями. Чтобы она тебе руку с небес простирала, а я с пола, с коврика: давай к нам, Лёшенька, в грязь, у нас такие калорийные… то есть колоритные тараканы!

А: Да ты что, мать. Самый смак же. Ангел со взглядом из преисподней. Я бы, при таком раскладе, даже в боженьку поверил.

Ю: Ага, на одну ночь. Женится он, как же.

(голоса снизу, от входа)

(персонал встаёт, диджей идёт в рубку и прибавляет звук)

П: А вот и наши гости.

Ю: Ну что ж… Шоу продолжается, когда есть кому его смотреть.


Света, рыжеватая украинка с молочной кожей, в зелёном боди под коротким, зелёным же, плащом, полосатых гетрах выше колена, сползает по шесту, изображая ирландку. Представляется она: Стелла.


***


Внутренности сделали сальто и вернулись обратно, колотясь.

Подошла к краю, проверить, что внизу. Отхлынула назад, спешно надевая полумаску.

Ломая щёку улыбкой, черноволосый парень говорил с Линой, провожающей их, его и двух других, за столик. Музыка съела голоса. Этот голос шумел в висках, низко и тяжёло, как упавшая на голову портьера.

Света попадала в ритм.

Юна стояла над ними.

Пэт, сзади, тронула её за плечо.

– Ты кого-то знаешь? – прозвучала она (хрустким и неровным, как крошёный лёд, голосом). – Кто это?

– Нет, – соврав, собралась Юна. – Уже не знаю. Примерещилось, что знала когда-то.

Миры столкнулись.

– Ну конечно, она его знает, – встрял Лёша, – и я знаю. Его кто угодно, из танцующих, знает. Это же Арбиев, Тимур. Начинал с балета, продолжает не в нём одном. Тут как с женщинами: во вкус входишь, размаха хочется… Вечно что-то придумывает. Ты серьёзно не в курсе? Подожди, подожди, Юна… Ты ведь Ваганьковку закончила? Стало быть, и учились вместе? Ничего себе. Пэт, мы – её протеже. Надо будет познакомиться, как выступим. Собираемся, красотки. Зритель нынче искушённый.


Её мечта была его жизнью.


– Не зови меня при нём Юной, – выдавила сквозь зубы. – Дай мне другое имя. Хоть Юля, хоть Ульяна. Не Юна. Хорошо?


Её стремление было его свойством.


– Ладно… Но почему?


Он танцевал на главных площадках мира.


– Вы с ним что, в разладе? – голубые глаза Патриции морозили, как и необычный тембр.


Она мирилась с главной ролью на одной площадке: здесь.


– Не совсем. Хочу придержать инкогнито. Интересно, что выйдет. – Совладав с собой, улыбнулась. Пальцы скрещенных на груди рук, под вышитой накидкой, драли её изнутри.

Она, ведущая актриса "Плюща", не снимающая масок, за пределами клуба была известна под псевдонимом "Вьюнок". Постоянники имя знали.

– Спускаемся, – уронил Лёша. И подмигнул. Он, как никто, понимал нежелание вынимать подноготное наружу.

«Выпрями спину. Не прячься, – шикнула себе Волкова. – Он тебя в этом амплуа не видел и сроду никогда не угадает. Какова ирония, надо же. И тогда, и сейчас чудит под занавес. Лишь бы не ставить точку». Что было тогда, известно, кроме них, одному бурбону, завёрнутому в ночь. За день до падения.

Как говорится, чем бы детки ни тешились. Лишь бы не завели своих.

Она не хочет признавать (и не признает, несмотря на очевидность), что равняла по нему всех, с кем впоследствии топила вечера.


***


Трое – перед столом, трое – за. Без девочек, но с закусками и крепкими напитками.


К – композитор;

Б – балерон;

Р – режиссёр.


К: Надо бы их поменять.

Р: Кого?

К: Поменять местами. Белую и чёрную. Сам посмотри: дьявол холоден…

Р: Холоден и знает, как подороже себя продать. Чего не скажешь об ангеле. Она знает, что бесценна. Хоть бы в лице изменилась, такие кружева в воздухе писать… Её нога – перо каллиграфа. Вот бы нам кого, Ритой. А ты что скажешь, Тимур?

Б: (не слушает их)

К: Тимур! Эй, маэстро, где ты?

Б: (отмирает) – Я с ней поговорю. С блондинкой. Только она не блондинка. Явная примесь восточной крови. Глаза, нос, рот… глаза… чёрт. Не может быть. Нет. Может. Или нет…

Р: Глянь на него. Будто по башке стукнули. Точно, Рита.

К: Вы оба… Как знаете. Искать актрису в стрип-клубе, когда за тобой гоняются толпы желающих – это ещё ладно, вполне в вашем духе. Но сидеть, как под гипнозом, забыв о друзьях… – (толкает Тимура в бок) – Что может и чего не может?

Б: Я с ней поговорю. Помолчи, пожалуйста. Мне всё равно не слышно.

(в зал, вместе с Зариной, входят новые гости, через минуту – ещё одна компания, уже с Элен)

К: Вовремя мы стол забронировали.

Р: Истинно говорю вам: через полчаса зал будет полным. Ей надо на большую сцену. Не её масштаб.

Б: Она там была. Да, я не ошибся. Это она.


***


Трое – перед столом, трое – за. Подходя, они улыбаются, почти без одежды, с закрытыми лицами.


– Как ваш вечер, мальчики? – мурчит Патриция. Она узнала старшего из них, Станислава. Виделись мельком, на яхте, где она и её мужчина, нефтянник, отдыхали. Дело было в Калифорнии.

– Превосходно. Во многом благодаря вам, – вербально раскланивается тот. Он уже там её заприметил. За ней, изначально-то, в "Плющ" и ввинтились.

– Вы случайно не… – начинает было Алексей, обращаясь к знаменитому танцовщику.

– Случайно он, – откликается Олег, доселе безымянный пианист, сопровождая своё высказывание вывертом пальцев. – Но он пока… что-то не в состоянии общаться здраво, – делится, с ладонью рупором, будто бы по секрету. – Вернётся, станет другой человек. Честное слово.

– Мне нужно с тобой поговорить, – озвучивает Тимур, не привыкший откладывать что-то в долгий ящик, как только Юна оказывается на расстоянии согнутой руки. – Наедине.


Одному его спутнику, к обоюдному удовлетворению, интересна Пэт.


– Конечно, – Волкова, сжав горло, знаком подзывает свободную хостес. В кожаную папку ложатся купюры. – (шёпотом, девушке на ухо) – Передай Эрику: на однёрку мой диск с подписью "любимые". – (вслух, Тимуру) – Пойдём.


Второму его спутнику, к несчастью для них обоих, интересен Лёша.


– Можешь снять маску, – Арбиев идёт по прямой, от точки до точки. Лестница покрыта ковром. Шагов не слышно. – Я знаю, кто ты.

– Твой сон? – полуоборот, полувзгляд. – Вряд ли.

– Я знаю, кто ты, – повторяет он, входя в комнату. Дверь закрывается.


Женя, метиска в чёрных кудрях и размашистых стрелках, представляя собой опадающий бутон (при помощи бордового, с перламутровым отблеском, комбинезона на голое тело, в тон ему – помады), сползает по шесту. Представляется она: Джиневра.


***


НИ СТАНЦИИ, НИ ВРЕМЕНИ, НИ МЕСТА, НИ ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ. ТАЙНАЯ КОМНАТА В НОЧНОМ КЛУБЕ "ПЛЮЩ" С БАЛКОНОМ И ВИДОМ НА ЗВЁЗДНОЕ НЕБО. АТМОСФЕРА НУАРА: АЛАЯ, ПОД ПАРЧУ, ОБИВКА ДИВАНОВ, ТЁМНЫЕ ПОЛОГИ, ДВА СИЛУЭТА. МЕЖДУ НИМИ, ЗАПЛЕТАЯ ПЛЕЧИ – ЛЕНТА ЛУННОГО СВЕТА. ИЗ КОЛОНОК ЛЬЁТСЯ ТАИНСТВЕННАЯ МУЗЫКА.


– Ну, чем будешь меня развлекать? Выставить, как тогда, не можешь…

– Что скажешь, то я и сделаю.

– Чего ты сама хочешь?

– Того же, что и ты.

– А если честно?

(заминка, глаза в стену напротив)

– Хочу, чтобы ты ушёл.

– Всё же выставить. Почему?

Нельзя приближаться к совершенству,

– Остался тем, кем я тебя помню. Тем, кем я тебя вижу, на сцене, издалека.

если хочешь, чтобы оно им осталось.

– Ты была на моих спектаклях?

– На всех, куда смогла попасть.

(заминка, глаза в глаза)

– Даже так… – (он тянется её поцеловать, она, резко отпрянув, двигается подальше)

– Нет. Не смей. Хочешь, разденусь и станцую. Хочешь – на тебе. Могу сделать тебе хорошо, не касаясь ничем, кроме рук. Желай, я это выполню. Но не переходи черту. Будь ты кем угодно, чем угодно для меня, выйди ты за черту, клянусь, Тимур, я позову охрану.

(в её голосе – скрытый срыв)

(он откидывается на спинку)

– Поговори со мной.

– Что?

– Просто поговори. Расскажи, как ты. Чем живёшь. Как семья.

– Этого нет в прайсе. Я с удовольствием выслушаю тебя, что-то посоветую или помолчу. Но личное есть личное.

– Ты всё такая же. Даже здесь, продавая кожу, ты умудряешься прятать всё, что за ней. – (тишина) – Хочешь… хочешь, встретимся в другой обстановке?

– Зачем?

– Чтобы ты говорила. Не потому, что надо, не то, что надо, а по-настоящему.

– Я не буду говорить.

– Почему?

– О чём? Всё хорошо. Как видишь, я жива.

– И танцуешь. Ты не можешь не танцевать.

– Как и ты.

(тишина)

– Есть о чём. Мне есть что тебе предложить. И я расскажу, но не здесь. У вас камеры пишут звук? – (тишина) – Давай встретимся. В пятницу стартует мой проект "Тени", будет куча танцоров, которых не видно. Только белая стена и силуэт. С жюри, со всеми делами, может, слышала, раз уж ты за мной следишь .. – (усмешка) – Приходи. Позже сходим куда-нибудь, выпьем.

– Не думаю, что это хорошая идея. Не о чем нам говорить. И незачем. Да и не слежу я. По всему свету за тобой не попрыгаешь. Было бы как-то странно. Я всё-таки не сталкерша.

– Нет, не сталкерша. Ты беглянка. Взяла и потерялась. Веришь, нет, я искал тебя. Ну и вот…

– …нашёл, и лучше бы тебе забыть об этом. В городе много ночных заведений, кроме нашего.

– Ты совсем мне не рада?

– Только как гостю.

– Врёшь. – (сходя на шёпот) – Я вижу. – (ладонь на её щеке, она опускает голову) – Позови тебя в приват кто-то ещё, пойдёшь? Хотя, кого я спрашиваю. Конечно, пойдёшь. И потрахаться тебе, как покурить. "Для тебя это что-то значило. Для меня нет". Я помню.

(она старается не дрожать)

– У меня срывался спектакль. Отнималась нога. Всё летело к чёрту. А ты явился с цветочками, как к покойнице или труднодоступной юбке. Сам знаешь, как я отношусь к жалости. Что ещё мне было сказать?

– Ты не была для меня юбкой, Юна. И похоронить тебя непросто. Думаю, ты и в гроб ляжешь, только когда сама туда захочешь. Изнутри заколотишься и землёй присыпешься. Да ты это, собственно, и сделала. Когда ушла.

– (опомнившись, с издевкой) – Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой… К чему их ворошить?

– Потанцуй со мной.

– Что?

– Что слышала. Потанцуй со мной. Как тогда. Так ты ни с кем не танцевала. Это значит для тебя.

– Как тогда, не выйдет.

– Да как угодно. Давай. Тут никого нет. На то он и приват.

(она поднимается)

– Я с тобой всего полчаса. Потом у меня шоу. Ты серьёзно хочешь потратить их на танцы?

(он поднимается)

– Шоу не будет, если я продлю наш разговор. Не каждый день встретишь старого друга. Ну так и? – (она делает несколько движений, крутится с проворотом вниз) – Я не сказал "соблазняй меня". Бёдра, плечи, волосами махнула… Ты что, уже не помнишь, как, без сексуального подтекста?

– (встаёт) – Не провоцируй. Я тут на особых правах. Доведёшь – выйдешь ты, а не я.

– Я и не пытался тебя довести. Смотри, как. – (он делает несколько движений, крутится с проворотом вниз, и встаёт)

– Скорость твоя, скорость… Развернуться негде, а ты – в арабеске прыгаешь, да ещё и с апломбом. Выпендрёжник, – (она хитро сощуривается) – А по-нашему сможешь?

(подходит к пилону в середине комнаты и, забравшись на него, выбрасывает ноги в шпагат, так и спускается, по кругу)

– Нашла чем напугать. – (он, усмехнувшись, повторяет, не держа ровных ног: в джинсах это в принципе невозможно) – Ну, что же дальше?

– Начинается… это баттл?

(она не сдерживает улыбку)

– Я с тобой не соревнуюсь. Разве что чуть-чуть. – (сближает большой и указательный пальцы) – Вот настолечко. Чтобы ты ощутила вкус. Тут тебе равных нет, согласен. Но тут тебе быть и не надо.

(к ней возвращается серьёзность)

– А где, по-твоему, мне надо быть?

– Ребята, что со мной, – (кивок на дверь) – занимаются крайне интересным делом. Разными делами, но для одного. Мы, и я тоже, работаем над фильмом. Нам до зарезу нужна танцовщица. Универсал, вроде тебя. И, знаешь, то, что мы сегодня встретились, заставит задуматься кого угодно. Даже такого скептика, как ты.

(она вздыхает)

– У меня действительно много работы, Тимур. Ещё пару лет назад я бы согласилась. Сейчас – извини.

– Работы? Ублажать мужиков?

– А в данный момент я чем, по-твоему, занимаюсь? Кому-то даже трогать меня не надо. Поговорить и дело с концом. Знаешь, сколько людей, одиноких в семье, приходят ко мне выговориться? Я молчу, слушаю, и им кажется, что они всё про меня знают, что я понимаю их, как никто другой, что я – та, кто им нужен. Нет, это не так. Я – не та, кто нужен тебе.

– Юна… – (шаг вперёд)

– Тимур, – (шаг назад) – я всё сказала. Дистанция – лучшее, что могло между нами случиться.

(он вынимает карточку, протягивает ей)

– Надумаешь, звони. Не буду пытать тебя, "дай номер". Кого-нибудь другую бы стал, но тебя я слишком хорошо знаю.

(она берёт карточку, прячет в чашку своего бра)

– Я тебя услышала.

– Я тебя тоже. Всё может измениться. – (мелодия кончается, начинается следующая, он оживляется) – Давай. Отрази меня. Просто повторяй. Готова?

– (вздохнув, прибавляет звук на стереосистеме) – Идёт. Вспомню молодость. Но не ручаюсь, что вспомню всё… Ты глянь, как Бах на тебя действует. Вот уж не ожидала.


#np David Garrett – Toccata and fuge. J. S. Bach


Он в чёрном, она в белом. Она – в маске, он – с открытым лицом.


Разуться, чтобы было легче, и

жить жестом, рваться струной…


Полный синхрон. От плавной скрипки к стремительной. Ноты называют себя, каждая, переплетённые в чистую тему. И бегут вперёд: к развитию, к разделению надвое. Тимур импровизирует. Юна отстаёт. Ей недоступны па в его изнанке. Задержка вписывается в картину. Он солирует поверху. Она вторит низами.


…и кружиться, кружить фуэте, пока в глазах ни потемнеет: кто кого.


Он останавливается первым.

(как кажется, ) чтобы сменить фигуру.

(на самом деле: ) чтобы она не упала.


Оба входят в раж. Тел больше нет. Есть пируэты. Лиц тоже нет. Есть идея, выраженная лично. Нет их отдельно, мужчины и женщины. Есть одно (так было исключительно в данной реакции, ни разу – с кем-то ещё), восхождение выше самих себя. За пределы всех измерений, в закрытую непосвещённым вселенную с именем: огонь.


После поединка Юна будет хромать. Но вовсе не это, в момент поединка, волнует её.

Факт, что отражение её опережает, сам по себе жуткий. А то, что отражается она в чёрном зеркале – жутко вдвойне.

На стыке двух силуэтов, там, где их разделяет стекло, рождается нечто третье. Похожее, скорей, на "некто", живее двоих по отдельности, равное им – без стекла. Точка преломления сияет, ослепляя. Они не в полумраке комнаты, не в клубе, не на земле. Они и есть – эта точка.


***


Клуб закрылся. Открылось метро.

Сидя на диванчике, в самом углу, она курила, где нельзя курить, и думала то, что нельзя думать.

– Ничего ты не потеряла. Нет разлада, мог бы, должен бы быть, но его нет. Память живёт в твоём теле. Её не убьёшь.

Так сказал Тимур. И ей очень, слишком уж "очень", хотелось ему поверить.

Ночь выдалась бурной. Заработали немало. И ребята, и она сама. В кошельке лежали деньги. Их она не считала. Стопа болела ровно на месте разрыва. Ей она не шевелила, укутав в плед. Надо было ехать "домой". К матери, которую она же и перевезла сюда из небольшого городка в Сибири, и бабушке, что с матерью не расставалась. Брат занимал отдельную квартиру: досталась по наследству, от родственников со стороны отца. Там он жил. Он и его подруга: соль.

Девочки и мальчики, сумрачные птицы, разлетелись по домам.

Хотелось уснуть, не сходя с места. Под веками пропечатались косые скулы и широкая улыбка. Голубые, с прозеленью, глаза, звали её вниз, как море – подкошенный корабль.

Подъехало такси. Она прогнала и сон, и образ. Сменив тепло на уличный холодок, плотнее запахнулась в пальто. Сдаваться для неё было слишком просто, поэтому, именно поэтому – неприемлимо.

Очертания зданий, с красноватой каймой там, где прошлось солнце, врезались в розовый горизонт.

Позвоночник

Подняться наверх