Читать книгу Борька - Мария Ланц - Страница 1
Глава 1. Утро, которое пахнет хлебом и молоком
ОглавлениеПрохор был красавцем. Огненно-рыжая грудь, черные, будто ваксой начищенные перья хвоста, и острые шпоры, которые делали его похожим на старого, вечно недовольного генерала в отставке. Нрав у него был под стать внешности — скверный, брюзгливый и до ужаса хозяйственный. Он считал себя главным управляющим всего подворья. Каждое утро, обходил двор с видом ревизора. Он заглядывал в коровник проверить, на месте ли Мура с ее молоком, в свинарник, где хозяйничал крупный боров и в сарай с инвентарем. Если лопата лежала не на месте, Прохор возмущенно квохтал и яростно скреб лапой землю, вынося Степану молчаливый вотум недоверия.
Настя, привыкшая к этому ежеутреннему пению, сладко потянулась, хрустнув позвонками, и ткнула мужа локтем в бок.
— Степан, вставай. Прохор уже прокричал.
Степан, огромный мужик с бородой, в которой запутались остатки вчерашнего ужина, издал нечленораздельное «Угу», что на его языке означало: «Я слышу, отстань». И демонстративно перевернулся на другой бок, натянув одеяло на голову.
— Соня, — беззлобно констатировала Настя, скидывая с себя пуховое одеяло.
Босые ноги коснулись студеного пола, пока еще залитого лунным холодом. Бабье лето стояло знатное, золотое, паутинное, но ночи уже дышали первой изморозью. Дом остывал за ночь, как подвал, и воздух внутри казался густым и хрустальным.
Чиркнув спичкой, Настя запалила лучину. Огонь лизнул сухую бересту, жадно перекинулся на поленья — пахучие, смолистые, нарубленные еще в прошлом году. Красавица печь, крякнула, принимая жертву, и по кухне поплыл горьковатый дымок. Настя, ловко орудуя ухватом, затолкала в жерло чугунок с кашей. Медный бок самовара, отполированный до зеркального блеска, ждал своей очереди. Настя привычным жестом включила его. Он запел свою утреннюю арию и покрылся испариной.
Оделась она по-домашнему: длинная юбка из домотканого сукна, фуфайка, поверх — стеганый жилет, чтоб внутри было тепло, а руки свободны. Русые волосы она закрутила в тугой пучок.
Едва она вышла на крыльцо, как из сеней, словно тень, выскользнула Мурка. Кошка была не просто питомицей, она была ее спутницей по хозяйским угодьям. Серая, полосатая, с белоснежным жабо на груди, она двигалась за Настасьей, как приклеенный хвостик, хотя исчезала иногда по своим, кошачьим делам. Если Настя останавливалась, Мурка садилась у ее ног и начинала подозрительно вылизывать лапу, делая вид, что ей вообще все равно, куда идет ее любимая хозяйка
Настя вышла на середину двора, подставив лицо легкому ветерку. Потянулась так, что позвонки сложились в правильном порядке. Затем повернулась вправо, влево, громко хрустнув поясницей. Наклонилась к земле, пытаясь достать ладонями до сырой травы. За ней, будто передразнивая, Мурка выгнула спину колесом, вытянула передние лапы и сладко зевнула, обнажив розовый язычок.
— Ну, шалопайка, — усмехнулась Настя. — И кто тебя только научил?
Из хлева донеслось протяжное, низкое, но на удивление нежное:
— Му-у-у-р-р...
Это приветствие было совсем не коровьим. Оно было воркующим, почти кошачьим. Собственно, корову звали Мурой именно за эту особенность. Во-первых, она была лучшей подругой кошки Мурки, которая иногда спала в сене и частенько терлась о теплые, огромные ноздри коровы, когда та жевала сено. Во-вторых, вокализ Муры был легендарен. Она не мычала. Она мурлыкалабасом. Соседи смеялись, что, мол, либо корова у Насти кошкой прикидывается, либо кошка — коровой.
Зайдя в полумрак хлева, где пахло теплым навозом, сухой травой и молочным паром, Настя достала из кармана горбушку черного хлеба, густо посыпала ее крупной серой солью. Мура, увидев угощение, сразу перестала жевать свою жвачку и вытянула вперед влажный, бархатный нос. Хлеб она взяла с невероятной деликатностью — губами, почти не касаясь ладони, только дыхание обожгло кожу. Это была древняя сделка, магический ритуал: «Я тебе хлеб — ты мне молоко». Мура, пережевывая горбушку, одобрительно скосила на Настю огромный коричневый глаз: договор в силе.
Настя плеснула воды в ведро, намочила тряпку и, присев на низенькую скамеечку, привычным движением протерла вымя — огромное, розовое, тугое. Ладони сами нащупали соски. Тепло парного молока, только что родившегося в теплом чреве коровы, ощущалось даже через кожу рук.
Первая струя молока ударила в ведро с глухим, упругим звоном, который быстро превратился в ритмичное, звонкое тень-тень-тень. Молоко лилось туго, жирно, образуя высокую пенную шапку. Когда ведро наполнилось до половины, Настя остановилась, отлила немного в глубокую миску и поставила на пол.
Мурка, которая все это время сидела поодаль с невозмутимым видом, будто ее совсем не интересует этот процесс, в ту же секунду материализовалась у миски. Она ткнулась носом в молоко, вздрогнула — теплое, парное, но затем принялась лакать с урчанием, похожим на работу маленького мотора.
— Ешь, ешь, — сказала Настя, глядя на кошку. — Ты у меня главная помощница. В отличие от некоторых, кто спит до обеда.
Она снова взялась за вымя. Где-то за стеной Прохор снова издал боевой клич, и Настя поняла: соседский кот Васька опять полез на забор. Опять будет война. Она улыбнулась и покачала головой. У Насти сейчас была своя война — за ведро жирного молока, за утренний покой и за то, чтобы вовремя накормить всех завтраком.