Читать книгу Борька - Мария Ланц - Страница 2

Глава 2. Утро Степана и куриная дипломатия

Оглавление

Степан откинул одеяло с такой решимостью, будто собирался нырять в прорубь. Громкий, раскатистый зевок вырвался из его груди — такой мощный, что зазвенели стекла в оконных рамах. Он крякнул, почесал живот и, покряхтев, уселся на край кровати. Голова его, опутанная русыми волосами, еще секунду болталась взад-вперед, словно он взвешивал все «за» и «против» этого утра. Потряс ею, как старый пёс, отряхивающийся после дождя, и наконец водрузил ступни на холодный пол.

— Ох, мать честная, — выдохнул он, ощутив, как деревянные половицы ледяными иглами впиваются в пятки.

Покрутился на месте, застонал от удовольствия, разминая затекший позвоночник — хруст стоял такой, будто он собирал себя заново из деталей конструктора. Затем, не торопясь, с чувством, почесал все места, до которых дотянулся. Руки у Степана были длинные, с рабочей мозолью и вечным запахом моторного масла, и натянул на себя холщовые штаны, подвязанные веревкой, да телогрейку. Телогрейка была старая, ватная, в пятнах засохшего дегтя и молочных брызг, но дышала она теплом и привычностью.

Он вышел в кухню, где самовар уже вовсю гудел басом, пуская пар под самый потолок. Крышка его мелодично позвякивала, выпуская белые клубы. Степан выключил самовар, и тишина в доме стала почти осязаемой — осталось только тихое потрескивание дров в печи и бульканье чугунка с кашей, которая ждала своей очереди.

Степан вышел на крыльцо. Привычно, по-хозяйски, вгляделся в небо. Небо было темным, но чистым, алебастрово-синим, с редкими перьями облаков, похожих на расчесанную вату. «К обеду ветерок поднимется, — прикинул Степан, щурясь на солнце, — но дождя не будет. Сено досушим». Эта мысль его успокоила, и он, шаркая калошами, которые были надеты на босу ногу (потому что носить их с носками было бы по-городскому чересчур), направился в огород.

Там, у заросшего крапивой заборчика, стояла чугунная печка — монстр с пузатым топливником и закопченной трубой. На нем обычно варилась похлебка для всей свиной братии. Не успел Степан подойти к печи, как из-за угла, с видом фельдмаршала на поле боя, вышел Прохор. Шаг его был важен, грудь колесом, борода торчком. Подойдя вплотную, петух принялся кудахтать, издавая звуки, похожие на доклад начальству. В этом кудахтанье слышалось: «Все чисто, чужих нет, куры на гнездах, воробьев разогнал, квочка третья нервничает, но это не ко мне».

Степан, присев перед печкой на корточки и закладывая щепки в жерло, слушал с серьезным лицом. Кивал в так кудахтанью Прохора, как заправский генерал и изредка хмыкал.

— Понял, Проша, — произнес он наконец, когда доклад был окончен. — Молодец, так держать. Следи в оба.

Прохор гордо вскинул голову, распушил хвост веером и на мгновение замер, принимая благодарность. Но идиллия длилась недолго. Внезапно петух дернулся, вытянул шею и, издав боевой, хриплый «Ку-ка-ре-ку!», ринулся в другой конец двора с такой скоростью, что только пыль столбом.

Там, у калитки, разворачивался спектакль. Соседский кот Васька — рыжий проходимец с наглыми зелеными глазами и облезлым ухом, предпринял отчаянную попытку поухаживать за Муркой. Он стоял на грядке, вилял хвостом и пытался изобразить «мур-мур-мур», но выходило у него как у трактора, который пытается быть соловьем.

Мурка, в отличие от своей королевской тезки, не оценила ухажера. Она выгнула спину дугой, хвост ее превратился в ершик для бутылок, а из горла вырвалась сирена, способная разбудить мертвого:

— МЯЯЯЯЯЯЯРРР!

Васька попятился, но уходить не собирался. И тут в дело вступил Прохор. Он влетел в зону конфликта с развернутыми крыльями, прыгнул вперед, и Васька, увидев этот ракетный снаряд с клювом и шпорами, выбрал тактическое отступление. Он сиганул через забор так, будто за ним гналась стая волков, и растворился в кустах малины, бросив на бегу обиженное «Мрряу!».

Прохор постоял на поле боя, встряхнулся и с видом победителя оглянулся на Мурку. Кошка, которая уже приняла мирную позу, демонстративно отвернулась и начала умывать лапу, показывая, что, вообще-то, она и сама справилась бы. Но Прохор не обиделся, он же знал, какая она своенравная.

Тем временем Степан поставил на печку большую кастрюлю. На дне ее оставался вчерашний комбикорм, густой и рассыпчатый. Степан плеснул туда воды из ведра, бросил горсть картофельных очисток, покрошил сухой горбушки, и все это добро начал перемешивать длинной деревянной мешалкой.

— Давай варись каша, матушка наша, — приговаривал он, глядя, как каша набухает и парит. — Сейчас ты у нас будешь, как лучшее блюдо этого двора.

Пока каша для Борьки, полугодовалого борова, упитанного, розового и доброго, запаривалась, Степан решил проведать курятник. Он взял ведро с пшеницей и двинулся вдоль забора. Краем глаза он заметил, как Прохор, все еще на взводе после битвы, бежит следом, пыхтя и размахивая крыльями. Степан остановился, подождал, когда петух поравняется с ним, и продолжил путь в такт его семенящим ногам.

— Ну что, Проша, — сказал Степан, заходя в притвор курятника, где уже завозились куры, — давай показывай, как сегодня твои красавицы постарались.

Прохор тут же надулся еще пуще, задрал голову и начал громко кудахтать, словно открывая торжественную церемонию. Степан привычным движением — ловко, не глядя насыпал пшено в кормушку. Куры, услышав шорох зерна, гурьбой кинулись к еде, а Степан пошел вглубь, где под слоем свежей соломы лежали кладки.

Собрал яйца — всего шесть штук. Теплые, в крапинку, гладкие и пахнущие сеном. Степан вздохнул, разочарованно покачал головой:

— Что-то плохо несутся твои девчонки, Проша. Всего-то полдюжины. Стыдно. В прошлую неделю было по десятку.

Прохор замер, словно статуя. Его борода дрогнула, он издал короткий, возмущенный булькающий звук — смесь обиды и негодования. Затем резко развернулся и зашагал к выходу, демонстративно поднимая лапы, будто он, не при делах, а Степан, вовсе не специалист в тонких материях куриной души.

— Да ладно, не обижайся! — крикнул ему вдогонку Степан, выходя следом. — Я ж не ругаюсь! Просто рассуждаю. Может, чего не хватает? Так я добавлю!

Но Прохор, не оборачиваясь, величественно удалился, предоставив Степану решать эту деликатную проблему самостоятельно. Степан почесал затылок, сплюнул под ноги и пошел на поиски решения. Решение нашлось быстро: погода сухая, трава сочная. Он нарвал в огороде охапку лебеды, крапивы и осоки, помял все это в корыте, чтобы стебли стали мягче, и бросил курам в загоне. Куры, забыв про пшено, кинулись на зеленое угощение с таким энтузиазмом, будто это был царский пир.

Но и этого Степану показалось мало. Он вернулся в дом, где в чулане стоял мешок с толченой куриной скорлупой — для кальция и крепости. Вытащил мешок, насыпал щедрую порцию в отдельную миску. Куры, увидев белый порошок, сбились в кучу и начали клевать с еще большим азартом.

— Вот так-то, — улыбнулся Степан. — Будете есть — будут яйца. — сказал он своим подопечным.

В этот момент из хлева, придерживая ведро с молоком, вышла Настя. Ведро было почти полным, покрытое шапкой густой пены. Она увидела мужа, стоящего в курином загоне с мешком скорлупы, и улыбнулась:

— Степ, а Степ! Борьку-то накормил?

Степан вылез из загона, отряхнул с телогрейки солому и мотнул головой в сторону огорода:

— Да не... Вон каша запаривается. Сейчас постоит, наберется силы. Потом покормлю.

Настя махнула рукой и понесла молоко в поварню. Это была отдельная комнатка, переделанная из кладовой, где стоял большой глиняный кувшин, марля в несколько слоев и где всегда было прохладно. Настя села на табуретку, натянула марлю на дужку ведра и принялась не спеша процеживать молоко. Теплое, парное, оно стекало в кувшин с тихим, успокаивающим звоном.

В дверь постучали. Даже не постучали — громыхнули кулаком, и дверь тут же, не дожидаясь «войдите», распахнулась. На пороге стоял Славик, соседский мальчишка лет десяти, вихрастый, конопатый, с носом, который вечно шелушился на солнце. За пазухой у него торчала пустая литровая банка.

— Теть Насть, здрасте, — выпалил он на одном дыхании. — Мать литр молока просила. Дадите? У нас своего кончилось, а она блины затеяла.

Настя оторвалась от процеживания, окинула мальчонку взглядом:

— А что ж не дать? Ты банку захватил?

Славик вытащил банку из-за пазухи, сияя:

— Ага, а мама сказала, чтобы я бегом и не оглядывался!

Настя сняла марлю, отлила в банку молока до самого горлышка. Молоко было белое, жирное, с желтоватым отливом. Закрыла крышкой, протерла мокрые края и протянула Славику.

— Как мать-то? — спросила она. — Болеет еще или полегчало?

— Да лучше! — Славик схватил банку обеими руками, прижал к груди. — Она уже и на кухню встала. Вот, решила блинов напечь.

— Ну, я побежал! Спасибо! – и он пулей вылетел в дверь, только его и видели.

Настя проводила его взглядом, покачала головой и незлобно бросила вслед:

— Беги, беги, стервец. банку не разбей только.

Она снова взялась за процеживание, прислушиваясь к тому, как за окном Степан кричит на Борьку, который, видимо, уже унюхал запах каши и нетерпеливо хрюкает, повизгивает, сотрясая загон. На душе у Насти было тепло и спокойно. День только начинался, а дел — вагон. Но это были хорошие дела.

Борька

Подняться наверх