Читать книгу Хорошенькие не умирают (сборник) - Марта Кетро - Страница 21

Большие города
Москва

Оглавление

На днях Интернет поразил сообщением, что «Звёздный мальчик», ледяной красавчик из детства, работает сейчас где-то в Москве в похоронном бизнесе. Я бы дала ему себя похоронить разочек, знаете ли. Только ведь не доживёт, скорее всего, или будет не в том состоянии, в каком хотелось бы иметь его на своём бенефисе. Я-то намерена пробыть тут до девяноста, меньше и затеваться не стоило.

В конце концов, если можно приглашать кумиров юности на корпоративы, свадьбы и дни рождения, отчего бы и напоследок не звать их к телу? Я не увижу, но сама мысль приятна. Идея не страннее, чем любое завещание о порядке церемонии, с этим вашим скуриванием праха или развеиванием по ветру в труднодостижимых местах.

И тут я поняла, что в этом бизнесе просто обязана быть услуга «Меня хоронят красивые люди» – наёмные плакальщицы из фотомоделей, стриптизёры, которые понесут гроб, рыдая. Особо тщеславные старички могут выдать отборных девушек за своих недавних любовниц; за отдельную плату для заказчиков-эстетов – драка из ревности. А лично я просто выбрала бы по каталогу мужчин, похожих на тех, что когда-то любила. Оригиналы-то будут в лучшем случае мертвы, а в худшем – безнадёжно обветшалые (я, впрочем, путаюсь, что тут хуже, но максима о живой собаке супротив дохлого льва никогда не казалась мне очевидной). И, да, драку я бы тоже оплатила, меня и при жизни это развлекало.


Главное в жизни – не врать себе, я уже слишком взрослая, чтобы верить в злых гномов, которые по ночам ушивают в шкафу одежду. Нужно смотреть правде в глаза: мои штаны за зиму усохли.

Я-то думала, что этими ванильными эклерами делала Диме хорошую жену, а оказывается, я делала его жене латиноамериканскую задницу. Есть и преимущества: сегодня в узком переулке нетерпеливая машина не сигналила, чтобы я убралась на обочину, а покорно тащилась позади. Боялась, наверное, что я с перепугу упаду с каблуков и уроню это солнце.


Варю глинтвейн, Дима порицает меня за пьянство, а я оправдываюсь, что там треть воды, как указано в рецепте с венгерской кружки. Через некоторое время пробует, кашляет:

– Забористый у тебя глинтвейн!

Я, очень тихо:

– Он с вискарём.

Рецепт рецептом, а жизнь есть жизнь.

Ведь как оно вышло? Вяло листала ленту и вдруг споткнулась о слово «выпивали», встрепенулась и поскакала варить глинтвейн. Мне рассказывали, винтовые от перспективы скорой дозы так возбуждаются, что бегут в туалет. Я пока ещё ничего, но за зиму выкристаллизовалась история:

♦ на три стакана вина и стакан воды

♦ три столовые ложки коричневого сахара и одна мёда,

♦ специи – имбирь, гвоздика, корица, мандариновая цедра и две столовые ложки секретной смеси – fodormenta, csipkebogyo, hibiszkusz, alma (я купила её на ярманке в Будапеште в качестве чая, но она оказалась слишком кисло-фруктовая для самостоятельного употребления);

♦ вскипятить сахар и специи в воде, влить вино, нагреть, укрепить дух тремя колпачками виски, выключить, закрыть крышкой, написать об этом в блоге, разлить и больше уже никуда ничего не писать.

* * *

Встанешь, бывалоча, у зеркала – хороша ли? Да хороша, конечно, только тянет воскликнуть, как Гоголь: «Жизнь, жизнь, куда ты подевалась?» – птица-тройка, яблоки-веники, отчего же так быстро? Ведь не первые же десять лет хороша, а счастья было всего ничего, будто едва родилась. Провела годы, думая, что оно в других, трудностижимых людях, теперь же полагаю, счастье – возможность. Чем больше можешь – сам, – тем концентрированней реальность.

Или не я неумеха, а средняя жизнь устроена, как кувшин с отстоявшимся молоком – снизу жидкое, сверху сливки, и начинают все одинаково, со дна. Редко кто умеет пить сразу, пока парное.


В марте у меня заведено быть счастливой ежедневно, от этого в самой фигуре моей появляются какое-то жлобское упрямство и быковатая тупость: вы там как хотите, а я свою радость у жизни выцарапаю, а коли по случайности моя радость заключена в человеке, то извиняйте – выцарапаю и из человека, и лучше бы ему не сопротивляться, рваные раны тяжелей заживают, если же не дёргаться – чик, и всё. Добытый фан пересчитываю страстно, на пальцах, мне потом остальной год этим жить.

Вот сегодня. Сегодня я узнала, как остановить стиральную машину, если случайно начал стирать в ней котика. Нет, я не начинала, она потекла просто, но теперь знаю, если вдруг: пауза, слив, через три минуты блокировка дверей отпустит. Заодно поняла, что я особенная не только в политкорректном смысле («особенные дети», слыхали?), но и во всех остальных: у обычных-то людей в фильтре носок и монетка, а у меня скрепка и шариковая ручка. Ладно, ручка в барабане оказалась, но всё равно, всё равно – что рядовой обыватель способен постирать, кроме денег, салфетки, телефона и котика? А у писателей всё непросто, у них духовные скрепки куда ни сунься, на рентген иной раз пойти страшно.


Потом поехала выпить кофе с Юлей, ничто вроде не предвещало – обеденное время, кафе где-то на Пятницкой, – но захожу и понимаю, что это заговор. За каждым столом знакомые юзерпики, и что интересно, они меня тоже все узнают, хотя у меня на одном карта, а на другом заяц, исполненный очей, и если мы с ним похожи, то надо как-то сворачивать физиологические проявления своей женственности, ибо с таким лицом этого нельзя. Оказалось, у них браааанч. Авторский бранч, понимаете? У них бранч, а я две недели должна есть только сырые овощи, потому что латиноамериканской задницей я уже хвастала. И я тут же остро понимаю, как мне повезло: не будь я на диете, разожралась бы на месте до пятидесяти трёх кило, а так у меня всё ещё пятьдесят два и перспективы самые радужные.


Чтобы как-то справиться с огромным счастьем, внесла изменения в рецепт зимнего глинтвейна, исключив из него вино, получился мартовский грог:

♦ всё тот же набор неизвестных миру венгерских пряностей (см. выше);

♦ цедра мандарина, засушенного с Нового года;

♦ ложка коричневого сахара;

♦ вскипятить в трёхстах граммах воды, влить по пятьдесят гватемальского чёрного рома и ангостуры.

Виски не надо, не алкаши же мы, в самом деле. Пить одному.


Видите, видите, сколько всего? И это день ещё не кончился.

* * *

Любящие меня люди точно знают, когда у нас проблемы.

Если другая женщина внезапно говорит: «Я толстая, старая, и ты меня не любишь», – это Знак. Но мне, чтобы понять, насколько всё пустое, достаточно встать на весы, заглянуть в зеркало и в паспорт (женился – значит, любит). Иное дело, когда к мужчине подходит маленький бледный конь апокалипсиса и тихо говорит: «Мне одиноко». Вот это по-настоящему страшно.

Самые большие глупости в жизни я совершила, вырвавшись из любящих объятий и умчавшись в степь с криком «Мне одиноко!». Все трагические последствия таких скачек я могла объяснить единственной фразой: «Мне было одиноко». Иногда ещё – «У меня был трудный период», но так надолго мне редко удавалось ускакать. Дима приучился не спускать с меня глаз в полно- и новолуние, во время лунных затмений и вспышек на Солнце, но в воскресенье случайно отлучился поработать.

Что сказать? С понедельника я больше не пью никогда.


Понимаете, мескаль в непрозрачной бутылке – большое зло. Никогда не узнаешь, сколько его выпито с момента, когда вдруг стало одиноко. Когда Дима вернулся и нашёл меня, и я смогла объяснить происшедшее тремя обычными словами, он поначалу не осознал масштаба бедствия. Кое-что заподозрил, когда я, укладываясь, деловито поставила в изголовье тазик.

Но действительность превзошла даже мои ожидания. Следующий день я блевала, как стиральная машинка, и раздавала обещания Господу и всем, кто желал слушать, что больше никогда не буду пить. К концу дня оказалось, что меня тошнит от любого упоминания об алкоголе.

– А помнишь, как ты случайно убралась в «Своём кругу» и мне пришлось тебя встречать? Что там было – водка?

Я сорвалась с места и стремительно поползла в ванную. Вернувшись, кротко попросила:

– Пожалуйста, не говори больше о спиртном. Пожалуйста, пойди на кухню, спрячь мескаль и помой стакан. Пожалуйста, сходи в магазин, у меня кончилась вода.

– Хорошо, – сказал он и начал одеваться. – Посмотри, пожалуйста, сколько там градусов.

– Тридцать восемь, – сдавленно ответила я и снова метнулась в ванную.

– Я имел в виду погоду!

Но поздно.


Весь вторник у меня не то чтобы болела голова – она выгорала изнутри. Шесть, что ли, различных пилюль не помогли, и только мексидол под утро среды как-то изменил ситуацию. По крайней мере, я пошла на кухню и вдруг сожрала цыплёнка. Знаете, такие маленькие, помещаются на сковороде и зовутся корнишоны. После этого жизнь обрела краски. Я села почти ровно, написала колонку, искупалась, прибрала в доме и даже сожрала ещё одного цыплёнка. Видимо, после одинокого коня приходит голодная лисичка.

И сейчас я сижу в постели, на мне увлажняющая маска, одеяло, ноутбук и котик. В голове удивительная ясность. Я собираюсь пылесосить и гулять.

И даже теперь, после полной перезагрузки, я уверена, что больше не буду пить.

* * *

Если бы пришла фантазия составить честное резюме, допустим, для сайта знакомств, призванное предупредить людей, но всё же продающее, – вы бы что написали?

Много о том думала, но поняла только вчера, пока гладила одежду: «Я человек, который способен потерять карманы на платье и смириться с этим фактом».


Это случилось в какой-то из тёплых европ, побуждающих женщину с утра натянуть абы что и убежать из дому налегке. В качестве милого и неформального у меня было новое платье цвета мёртвой свиньи, свободное, двухслойное, с покойными карманами и широкой длинной юбкой. Я его игриво набросила, сунула ноги в туфли, а руки в кар… но не нашла их. Покрутила вокруг себя подол – сзади тоже нет. Оттопырила на просвет – и внутри не висят. Не было ни их, ни каких-либо следов ночной работы злых гномиков, украдкой перешивающих, например, за зиму летнюю одежду на размер меньше.

Такое случается. Бывает, что их вовсе не приделали. Но по мне вещь без капюшона и карманов – деньги на ветер, поэтому платье я выбирала пристально. Пусть оно не с капюшоном, но хоть что-то. И в Москве они вроде были, значит, исчезли при перелёте.

Дивны дела Твои, подумала я и вышла из квартиры.

Самое поразительное не то, куда они делись – все уже догадались[2], – а то, что я вздохнула и приняла этот факт. В моём мире карманы могут исчезнуть с одежды, и я буду с этим как-то жить. У меня просто нет другого выхода, и покрупней случались потери, жизнь – боль. А удивляться и вовсе нечему, на моей памяти страны с карт пропадали, не то что.


И это умение адаптироваться к новым обстоятельствам, стойкость и фатализм я очень-очень в себе ценю, но обязательно всех предупреждаю заранее. Люди могут быть не готовы – а у меня всё так.

* * *

Из тех, кто восхищенно говорил «ну ты и чудовище/змея/ведьма», можно составить небольшое сельское кладбище – маленькое, печальное, с ивами; при том, что с первого взгляда очевидно, какой я зайчик. Объяснить этот феномен я могу лишь тем, что людям льстит дружба с драконом, и даже если на рукаве у них пригрелась маленькая желтоглазая ящерка, ей придумают ядовитые когти и реактивный выхлоп. Совершенно не возражаю против чужих игр с собственным самолюбием, но проигрываю почему-то всегда я. Самостоятельно себя запугав, ближние начинают обращаться со мной соответственно: надевают асбестовые перчатки и объявляют военное положение, с бесчинствами, насилием и полной отменой женевской конвенции. Поскольку их здесь скоро обманут и обидят, многие спешат сделать это первыми. Иной раз даже не успеваю заметить, как так вышло, а уже вокруг смерч и огонь, и я стою посреди, оборванная, об одном носке и с обезглавленной куклой в руках. И мне говорят, что голову ей оторвала я.

Возможно. Но больше – ничего, а бедствий почему-то на миллион.

Так как я есть рефлексирующий интроверт с большой коробкой таблеток для самоисправления, всегда склонна искать причину в себе. Наверное, я подаю неправильные сигналы.

Недавно захотела сделать подарок трём ценным в моей жизни девочкам, купила им по флакону «Rattenkiller» – гамельнского ликёра, «предохраняющего от крысиной чумы». Мне показалось, очень стильно.

«Крысиный яд? Подругам? Ну ты и змея», – сказал муж.

Постепенно смирилась с тем, что у меня своеобразное чувство прекрасного, и сама привыкла относиться к себе с осторожностью.

* * *

Увидела в Сети фото Ирины Апексимовой и сразу всё вспомнила. Это такой человек из прошлого, который не знает, что он часть моей жизни, и не то странно – с публичными персонами, актёрами и писателями это бывает, – а то, что это случилось со мной. Я уже слегка забыла ту часть биографии, когда была совсем никем. Сейчас я всё же туда-сюда, но кто-то – меня вон знают Гугл и продавцы книжных магазинов (некоторых). А тогда я была стомиллионная часть той вселенской домохозяйки, которая проводит дома девяносто процентов времени, смотрит на небо, чтобы узнать, какие туфли сегодня надеть, и плачет в ПМС о том, чего не бывает. Коротко говоря, в инфопространстве меня не существовало.

К осени две тысячи пятого моя нежная жизнь разрушилась, причём как-то совсем безобразно. Не до прекрасных и пафосных руин, а как во сне, когда открываешь рот, а там вместо полупрозрачных сахарных зубок – гнилые вонючие обломки. Это, говорят, к болезни. Просыпаешься утром и в ужасе ощупываешь языком, а то и пальцами, всё ли в порядке, – всё. А тут дела пошли так, что просыпаешься, и все ночные ужасы при тебе.

В ситуации рухнувшей жизни у человека, как ни странно, довольно большой выбор. Можно, например, отстроить новую по старым лекалам: ещё один муж, ещё один любовник, ещё один ребёнок и так далее. Вроде как перемена, а вроде и то же самое, и знаешь, как действовать. Можно красиво заторчать на чём-то вкусном и смертоносном и максимально укоротить будущее, чтобы ничего не решать. Забиться в маленькую розовую раковину, которая не случайно считается символом женского полового органа – там уютно, но несколько душно, а главное, никакого развития, если ты не сперматозоид и не раковая клетка. Или всё-таки учинить настоящие перемены, каждую секунду сверяясь с картами – не идёшь ли ты теми же дорогами, просто глядя налево, а не направо, как в тот раз.

Я ничего не решала, мне позвонил фотограф Валера и сказал, что его знакомая костюмерша ищет помощницу для работы в кино. Я ответила «хорошо» и назначила собеседование. В тот момент я ссорилась с мужем, и это отлично вписывалось в мизансцену: «Ах так?! Тогда я пойду работать на рудники, как есть, в этом платье, и там умру». Многие женщины так поступают, и единственная разница между ними и мной в том, что я таки в самом деле пошла на рудники.

Мне предложили четыреста баксов в месяц, ненормированные рабочие дни по восемь-шестнадцать часов, ночные смены и один плавающий выходной в неделю. Естественно, я согласилась.

Как было дальше, я приблизительно рассказала в своей первой книжке «Хоп-хоп, улитка». Писать я тогда совершенно не умела и думала только о себе, поэтому она не очень интересная, но повторяться сейчас не буду. Скажу только, что фильм назывался «Палач», в смысле условий меня не обманули – это действительно был ад, и там я встретила Ирину Апексимову.


На съёмках очень быстро начинает казаться, что актёры в массе своей существа неумные и капризные, придуманные для того, чтобы мешать занятым людям делать кино. Они выпендриваются, всё теряют, учиняют истерики, срывают сроки – и свято уверены, что они тут самые главные. Но вдруг среди них попадается женщина-самурай, которая делает то, что должна. Эта коротенькая формула выглядит совсем тусклой, если не вспомнить, что именно должна актриса. Актриса обязана быть собранной, живой и осознанной в любое время суток, когда она в кадре. Она должна излучать состояние, необходимое для роли, даже стоя на голове, даже в восьмом дубле, падая с полутораметрового помоста спиной вниз. Даже если снимают раннюю осень в ноябре и она сидит в одном платьице на скамье, с которой только что смели снег. И если она, сверх ожидания, не швыряет потом в костюмера туфли и не кусает гримёра, то уже большая молодец. А когда она ведёт себя прилично, вежливо и пунктуально – это точно самурай. У нас таких на всю группу была ровно одна – Апексимова. Остальные всё-таки нет-нет, да и да, срывались. Она же всегда оставалась свежей, пахла лёгкими горькими духами, не делала социальных различий между режиссёром и монтировщиком, никогда не забывала текст и ни разу никого не подставила, что в коллективном рабочем процессе почти нереально.

Для меня это было таким серьёзным впечатлением, что я слепила из глины куклу, обожгла и подарила ей. Я всегда была немножко… э-э-э… человек неожиданных решений и выводов. Я подумала: вот, хочу быть такой, когда вырасту. Вырасту не в плане возраста, а в смысле личности. Возможно, я не дотяну до неё никогда, мне не хватит чёткости, точности, этой жокейской выправки и стальной гибкости. Но я буду стараться.

За следующие десять лет я правда много старалась и теперь, может быть, уже несколько ближе к ней – к той, какая она была тогда. А какой она стала сейчас, даже боюсь думать. Наверняка ещё более тонкая и чистая, как звук, как свист самурайского клинка, потому что верная нота не меняется никогда.


Что касается моей личной ситуации, опыт с киношкой в самом деле помог: когда постоянно устаёшь до животного состояния, неврозы отшелушиваются и остаются только здоровые базовые инстинкты, на которых есть вероятность вырастить новую, более жизнеспособную надстройку, очищенную от рефлексии. Работа – она натурально та же молитва и делает свободными. Правда, при условии конечности, добровольности и краткосрочности аскезы.

* * *

Кажется, моя жизнь потеряла смысл, но точной уверенности пока нет.

Нужно бы по порядку, но я не стану перечислять всю цепочку печальных событий, которая привела к сегодняшнему дню. Тут были и любовные неудачи, возрастные и творческие кризисы, политические разочарования, нарушение сна, алкогольное отравление, потеря аппетита и полосатой розово-серой перчатки. Коротко говоря, от горя и бедствий, поразивших меня, я стала охотиться на паровоз.

Я чувствовала себя разрядившимся айфоном, который тщетно жаждет розетки, и даже если найдёт, не спасётся, потому что не имеет шнура. Но мужчина, у которого нет ни одной причины меня ненавидеть, сказал, что энергию, без которой я, очевидно, угасаю, могла бы дать достигнутая цель. «Погибла», – пробормотала я сквозь зубы, как Миледи, наткнувшаяся в дверях на Атоса. Потому что горевание моё было прежде всего о том, что я разучилась брать своё там, где увижу своё. Цели, как в электронном тире, некоторое время маячили на экране, потом неизменно уплывали за его пределы, а я отчаянно палила мимо, хотя, казалось бы, сосредоточивалась, концентрировалась и была быстра. Я даже потеряла мяч, отличный, круглощёкий.

Удача не шла ко мне, но если я всё же хочу выжить, нужно её приручить. Не можешь поймать большую рыбу – поймай маленькую; не идёт маленькая – лови лягушку; ускакала лягушка – выкопай червя. Выкопай много червей, и удача начнёт привыкать. Выбери незначительную цель и добейся её, потом ещё и ещё, и фортуна перестанет тебя презирать. «Папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит, – пересчитала я, – значит, я не совсем неудачник. А если поймаю паровоз, то и вовсе чёртов везунчик».

Дело в том, что в округе нашей завёлся паровоз, и дважды в сутки я слышала, как он кричит. Разумеется, я думала, это железнодорожный Ревун перекликается с моим одиночеством, но Дима сказал – натуральный паровоз, который зачем-то запустили на нашей ветке. Я начала следить за временем и узнала, что он проезжает мимо дважды, в 13:20 и в 18:10. Толстобокий и с красной трубой, представляла я, свежевыкрашенный, небольшой, нахальный. Быстрый, бессмысленный, громкий. Что может быть прекрасней?

Я не сразу решилась его увидеть.

Удача слишком давно отвернулась от меня, но – папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит, а однажды я успела в отходящую маршрутку, и теперь стоило бы рискнуть.

Неделю назад сделала попытку. Утренний всегда просыпаю, а в шесть обычно пью кофе с кем-нибудь в центре, но в субботу не бывает встреч, поэтому взяла айфон и «лейку» и пришла к полотну.

Паровоз не приехал.

Я подумала, это оттого, что выходные.

В будни снова спала, уходила в пять, но в среду всё же оказалась дома. Дела не позволили выйти, но я смотрела на часы и прислушивалась.

Никто не закричал. Паровоз не приехал.

Паровоз отменили, думала я. Значит, не судьба мне приманить удачу, ни червями, ни лягушкой, ни маленькой рыбой. Значит, мяч опять укатится.


Осуществление любви происходит неисчислимыми способами, многие из которых бесчеловечны. И мне ещё повезло, что мой так незатейлив: любовь длится, пока летит мяч. Бросаю его, большой, блестящий, жёлто-зелёный, и он летит, поворачиваясь то травяным боком, то солнечным. Кто-нибудь должен поймать его и кинуть обратно, и тогда получается любовь, но если не ловят, мяч укатывает. А другого у меня нет. Для этого человека – больше нет.

И сейчас я иду, без мяча, без паровоза, и думаю: ну ладно, ну ладно, папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит. Три мяча, которые не устаю ловить и возвращать, – это уже очень хорошо. На реке возле дома есть шлюз, он открывается в восемь вечера. А значит, у меня может быть цель: приходить к шлюзу, чтобы увидеть воду с барашками, катер, речные теплоходы и баржу. Однажды, пока я буду смотреть, ко мне прикатится мяч, красно-синий (не фиолетовый), и я не глядя вброшу его в игру, и он взлетит, поворачиваясь то огненным боком, то небесным.

Когда на обратном пути увижу паровоз, несущийся без графика и цели, почти не удивлюсь.

* * *

Вышла из метро, а там ливень. Думала переждать, но вспомнила, что в ближайшее время надо сдать семь текстов и книжку, и пошла. Промокну же, слягу, это всегда выход. Но тут такое началось, что всё же пришлось спрятаться. Написала эсэмэс: «иду к тебе, но пока очень дождь, а я голая, как годива, сейчас утихнет чуть и приду». Когда добралась, подруга сказала, что гадала, не наследил ли там т9, может, «Годзилла», или же я с жеребцом буду. От холода купила курточку, в которой очень видно, что я бэтмен. Я такая сложная, думаю: снаружи бэтмен, под ним леди Годзилла, а внутри всё же Годива, голая, промокшая и без коня.


Также померила юбку (редко покупаю одежду, поэтому впечатлений всегда масса). Подруга говорит:

– Возьми эту, она винтажненькой расцветки.

А я же люблю винтаж, у меня и мужу пятьдесят, взяла.

– А вот, – говорит, – жёлтая!

– Ой, мне нельзя, Н. запретил.

В самом деле, однажды давний друг, после примерно годового перерыва в общении, прислал письмо, в котором сообщил, что видел меня во сне, будто я купила жёлтое платье. «Если ты ещё этого не сделала, – писал он, – не вздумай, тебе не идёт этот цвет». Я, естественно, с тех пор ни-ни.

– Разумеется, – сказала подруга, – не бывает белых женщин, которым жёлтый к лицу. Но красивый же! Его просто не надо носить у головы, а это – можно, это – юбка.

2

Двухслойное. Да, наизнанку.

Хорошенькие не умирают (сборник)

Подняться наверх