Читать книгу Бойся мяу - Матвей Юджиновский - Страница 1

Дорога домой

Оглавление

Я из глины, я из глины, я из глины…

Все громче и громче просил, настаивал Женя. Однако молитва тонула в реве пламени, что пожирало дом. Пол дрожал. Стены трещали. Бог безумствовал и ликовал.

– Я сожгу дом! Я сожгу дом! – гремел огонь. Зверь весь был им. Только угольно-черный скелет еще угадывался.

За окном лил дождь. И он, конечно, одолеет даже это пламя. Рано или поздно. Поздно. Для Жени точно будет поздно. Жар душил и облизывался. Язычки подбирались.

– Я из глины! – крикнул он и прыгнул в огонь.

Перемахнул через очаг. И почувствовал лишь теплое объятие. Может, выйдет?..

Сейчас же толкнуть дверь! Вдруг выпустит! Теперь, когда дом погибает. Пускай к ней не прикоснуться, но он-то из глины.

Женя кинулся к двери. Умирать не хотел, но уже не боялся. Нет, страха не было. Наконец-то. И все же он застыл.

Волна огня отхлынула от стены. Совсем не ласковая, жгучая. Преградила путь. Показался довольный оскал. Вместо клыков – алые язычки. Дом задрожал сильнее. Словно от хохота.

Не отпустит! Тварь!

Что он может против Бога? Что у него есть?

Ни меча, ни щита. Футболка. Рваная, расцарапанная футболка.

Женек вспомнил – именно за нее тот в первый раз его цапнул. Но началось все раньше.

Содрал футболку, скомкал. Подавись!! В гневном отчаянии швырнул в монстра.

Началось все раньше…

Ткань вспыхнула подобно спичке. Пропала. А Женя заголосил. Дом тряхнуло. Дерево затрещало в агонии. Он отлетел на пол.

Как он сюда попал? Какая дорога привела в этот дом?

Чертов ключ… С самого начала все пошло не так.


* * *

– Конец, приехали…

Ключа под резиновым ковриком не оказалось. А это уже была крайняя мера – заглядывать в ключной тайник. Что называется, пожарный случай.

Оля отпустила край коврика, притоптала его, будто запечатывая тайничок обратно. Рука вновь потянулась к дверному звонку.

– Может, спят? – без особой веры обронила она. Нахмурилась.

– Днем? Сейчас? У них что, тихий час? – шутливо проворчала Катька. И, ловко убрав за ухо вьющиеся каштановые прядки, прижалась к двери. Тут же приглушенная трель звонка потонула в ее крике:

– Просыпайтесь!

Женек перестал прыгать по ступенькам узкой лестницы, обернулся и коротко хохотнул. Младший среди них, он не привык волноваться – решения принимать не ему. И потому один, наверное, радовался некстати возникшей неприятности. Ну как же – ведь приключение!

– Эй! Проснитесь! Ау! – от души кричала Катя уже на весь подъезд.

– Катя! Ну-ка, ты чего?! – Оля хлопнула ей по плечу. – Хватит… Пойдемте.

Она подняла пухлую сумку и с печальным лицом зашагала вниз. Катя поспешила следом, придерживая перекинутую через плечо сумочку поменьше.

Замок щелкнул. И они замерли. Обернулись.

Дверь квартиры распахнулась. И – о, чудо! – из прихожей выглянул Женя и, довольный их изумленными лицами, уже хотел пригласить их внутрь…

– Женька! – крикнула Оля почему-то раздраженно, с каким-то даже эхом. – Чего застрял? Быстрее!

Женек махнул головой, прогоняя фантазию. Перед ним все так же равнодушно возвышалась неприступная дверь. Она заперта, он – на лестнице. Все, что оставалось, вздохнуть печально: и почему в нем нет дара телепортации, как здорово было бы. Сквозь стены проходить он тоже не умел – уже пробовал.

– Женя! – донесся снизу нетерпеливый зов. И он полетел к выходу, перескакивая через каждую третью ступеньку.

– Куда мы?

За спиной у него подпрыгивал рюкзак, не такой тяжелый, как еще несколько недель назад в школе. Теперь в нем теснилась одежда. Хотя пара книжек тоже имелась.

– Обратно. На вокзал, – отозвалась Оля, распахнув подъездную дверь.

Сюрприз не удался.

В Комсомольске, поселке, на автовокзал которого они возвращались, жили их двоюродные сестры – Лариса и Таня. Такие же взрослые, как Оля. Как и Оле, сколько им лет, Женя никогда не знал. Но о школе, встречаясь, они не разговаривали. Опять-таки, наверное. Во-первых, они секретничали, а во-вторых, ему и самому было неинтересно.

Еще с утра они направлялись в деревню, и Комсомольск являлся лишь еще одним местом пересадки – последним. Но Оля придумала повидаться с милыми подругами, порадовать неожиданным визитом. Они и раньше гостили в их скромной квартирке на втором этаже пятиэтажки. И все время по пути: то из города в деревню, то обратно. Но сегодня как-то не срослось.

– Нам бы сейчас, как в кино, телефон сотовый, – подумалось вдруг Женьку, подумалось и вырвалось. – Позвонили бы: вы где, сколько ждать?

– Кому бы ты позвонил, умник, – буркнула Оля, на ходу переложив сумку в другую руку. От июньского зноя немного спасал переменчивый ветерок. Сейчас он налетел, и солнечные блики заскользили по ее взметнувшимся угольным локонам.

– Ой… Точно, – сообразил Женя. – Одного нашего телефончика мало. Тогда лучше… кровная телепатия. Классно же. Напрягся, установил связь и передал…

– Угадай, что я тебе посылаю прямо сейчас, – оборвала его сестра, напряженно глянув из-под челки.

– Заткнуться? – весело предположил он.

– Вот так, Катюх. Наш брат – телепат, – Оля усмехнулась. Катька хохотнула. Но больше их доволен был сам телепат.

Они вышли на площадь. Небольшую. Не площадь даже, скорее трехкратное расширение дороги. Кажется, это считалось центром поселка, судя по обилию магазинчиков.

Женька тем временем прикидывал, каково было обладателю первого и единственного мобильного телефона. Наверное, он всегда брал эту штуковину с собой на улицу и все ждал случая, когда телефон пригодится. Когда ни обычный, с трубкой на проводе, ни телефон – автомат уже не выручат. Но он так привык обходиться этими двумя, что при обычном распорядке дня такая ситуация никак не возникала. Наверное, он в какой-то момент плюнул, не выдержал и позвонил с мобильного другу. И такой:

– Угадай, откуда я звоню?

А друг:

– Ну и откуда?

– Прямо с улицы! – радостно.

А друг:

– И что? Тебя жена, что ли, выгнала? – он, конечно, подумал о телефоне – автомате.

– Да причем тут жена! Я звоню тебе с улицы. Не из будки! Я вообще могу пойти. Вот, я иду и говорю с тобой.

– А звонишь-то зачем? – друг наверняка бы не понял. Такое неподготовленным умом сразу не воспринимается.

– Погоди, перезвоню.

Через некоторое время у друга снова бы зазвонил телефон:

– Алло.

– Выгляни в окно, – сказал бы обладатель единственного мобильного телефона.

Друг посмотрел бы в окошко:

– Ну?

– Видишь, я тебе рукой машу?

Друг, действительно, узнал бы его, стоящего посреди тротуара и размахивающего рукой:

– Ну, вижу и… Погоди-ка… – наконец до него бы дошло. – Но как?..

– Во-о-от! – протянул бы довольно тот в беспроводную трубку.

Женек усмехнулся счастливый от этой истории. Еще бы поделиться ею с кем-нибудь… Он поправил рюкзак и вошел следом за сестрами в здание автостанции.

Вокзалом эту одноэтажную кирпичную коробку звали чисто условно. Снаружи она с обоих боков зажималась ларьками и магазинчиками. И сколько там всего разного, и классного, и яркого, и вкусного лежало, висело и манило. Машинки, выстроенные, словно на старте, фигурки – подвижные! – Человека-паука и Супермена на расстоянии решающего удара друг от друга. Мячики на резинках, сабли и шашки, пистолетики и даже один автомат. И это только на одной стороне киоска. На другой половине – шоколадные батончики, жвачки и лимонад.

Зато внутри их ждали тусклые бежевые стены, потрескавшиеся, раненые плиты пола и свисающие с усиженного мухами потолка бурые ленты, облепленные теми самыми мухами. А еще духота и зловоние. Пахло потом, навозом, табачным дымом и скисшим творогом. И разыгравшийся от вида шоколадок аппетит сменился на тошноту.

Оля со вздохом опустила на пол свой баул и распрямила спину, подтянула джинсы. Они, все трое, были в штанах, поскольку в их родном городке, из которого они выехали с утра, погода в последние дни совсем не располагала к шортам и юбочкам.

– Покараульте, – наказала Оля погодкам, перед тем как направиться к кассе. И они обступили сумку.

Тяжелый, теплый воздух приглушал разговоры. А болтали вокруг, казалось, все. В одном углу капризничали дети. У кассы приходилось кричать. И тем не менее в общем знаменателе была какая-то странная тишина. Как бывает на оживленном пляже, когда лежишь с закрытыми глазами, на границе сна, и слышишь далекие волны больше, чем споры сестер.

Только сейчас вместо шелеста волн в ушах у Жени жужжало. Коротко и нарастающе – когда муха пролетала рядом. И монотонно, с паузами – с ближайшей липкой ленты. Он вспомнил, насколько мухи любят потирать лапками, просто обожают, чистюли. А может, хитрющие злодейки. И как, наверно, мучаются они и злятся, влипнув в такую вот ленту. Секунда прошла, вторая, третья – а лапки так и не погладила. А хочется – жуть. Дальше только хуже. Все равно, что нос у тебя чешется, а руки связаны за спиной. А он зудит, щекочет. И вот уже чешется глаз, горло, лопатка. А потом еще муха садится на лицо.

Вспомнилось следом, как они с Катькой заболели чесоткой – любили кошек бездомных приласкать. Мама натерла их какой-то мазью и запретила чесать. Так он не выдержал и пяти минут.

Мимо прошаркала семейка в одинаковых сандалиях. Подтянутый лысый папа, уставшая растрепанная мама с малышом на руках и сынок повзрослей – такой, что за руку уже держать не надо. Он палил из пистолетика налево и направо. Мельком глянул на Женька и шагнул в дверь за мамой. Но тут же высунулся обратно и застрелил и его. И задорно рассмеялся. Совсем не противно, так, что и Женя улыбнулся.

Вернулась Оля – потерянная и какая-то сжавшаяся. Взгляд ее блуждал вокруг, она молчала. Женя с Катькой переглянулись, осторожно пожали плечами. Никто не хотел зря нервировать сестру. Наконец, она печально, без улыбки в глазах, усмехнулась:

– Да уж, попали мы, товарищи.

– Что, билетов нет? – Катя быстро выпрямилась.

– Автобусов, – процедила Оля и чуть повернулась к кассе. Мол, вон та вредная тетенька так сказала.

– Совсем? – удивился Женя. Потому что ладно, один уехал, они опоздали, следующий приедет через три часа, но чтобы совсем, посреди дня – это как? Уже не так весело.

– В нашу деревню – на сегодня закончились. Больше не будет. – Оля зашагала туда – сюда. – Из Чебоксар так поздно не ходят, из Канаша сюда не заезжают, а прямо отсюда – только через день.

– Мама нас убьет, – протянула Катька.

– Да погоди ты, – отмахнулась Оля. И задумалась, кусая губу.

В зале вдруг как-то потемнело и похолодало, что ли. Те же самые люди, понятные и простые, превратились в чужих и равнодушных. Они-то сядут и уедут, а мы… Женька стал судорожно соображать. Забыв, что ничего не решает. В животе заныло. Голова как назло ничего путного не рожала.

Телепортация отпадает.

Угнать велосипеды?..

Может, отправить его гонцом? Он может, покажите только направление.

Нет-нет. Забраться в кузов грузовика, направляющегося в деревню! Бинго! Но только не рефрижератора…

– Я знаю! – воскликнула Катя. – Поедем на такси.

– Денег не хватит, – буркнула Оля. – И где ты его здесь найдешь?

– Можно спросить у…

– Нет!

– Кого-нибудь или…

– Не поедем мы на такси! – отрезала Оля и словом, и взглядом. – Тогда от мамы точно влетит.

– Надо залезть к ним в квартиру! – это осенило уже Женька. – Я могу. Через балкон. Всего-то второй этаж.

– А потом милиция, тюрьма и каторга, – кивая, продолжила Оля. А Катя покрутила пальцем у виска.

– Но проверить, не вернулись ли, надо, – заключила первая.

Оля взяла сумку и направилась к выходу. Катя и Женя поплелись за ней.

Они вышли в жару, под солнце. Голубой свод растянулся абсолютно чистый, и раскаленное золото лилось с него отвесно и метко. На площадке у самой станции лучилась бликами молочно-белая маршрутка. Последние пассажиры, торопливо доедая мороженое, уже побежавшее по рукам, топтались у раскрытой двери. Женек им позавидовал. Не из-за мороженного даже, просто у них все ясно: сели, поехали – и дома.

– Мы, что, обратно потащимся? – простонал он.

– Вдруг они вернулись, а мы тут с ума сходим, – прозвучало не особо уверенно, да и сама Оля мялась на месте: сумку не опускала, но и не спешила в путь. – Или один кто-то проверит, сбегает. Не знаю… Вас так не оставишь, одних не отпустишь, беда… Ну что за день! Черт!..

Она опустила сумку, взялась за голову, уставилась в пол. Лицо помрачнело. На нос скользнула капелька пота и повисла на кончике. Она смахнула ее недовольно и подняла взгляд:

– Или сбегаете? Дорогу помните? Отсюда видно… – и задумчиво посмотрела в сторону, вдаль.

Маршрутка загудела, ожила. Пассажиры полезли внутрь.

– Если ключ под ковриком не оставили, значит, уехали все вместе. И вернуться никто не должен, – выдал Женек внезапно мелькнувшую мысль и сам испугался. Потому добавил: – Наверное.

– Думаешь?.. – тихо отозвалась Оля, точно в самом деле всерьез прислушалась к младшему. – Тоже, что ли, в деревню уехали? А может вообще перестали так ключ оставлять. Не знаю, не знаю… Тогда что, попутку надо ловить. Или чего… Ночлег искать?

– Вот оно! – воскликнула Катька. И указала куда-то пальцем. Маршрутка уехала, и за ней оказалась машина такси. Зеленая «девятка».

– Ты опять? – разозлилась Оля.

– А что такого?..

Катя говорила что-то еще, Оля отвечала, но Женя уже не слушал. После слов о ночлеге снова вспыхнула приключенческая жилка. Он глазел по сторонам и прикидывал, где они могут переждать ночь. Вокзал подходил, но что-то подсказывало, что на ночь его закрывают. Еще подъезд неплохой вариант. Или, он припомнил, беседка во дворе.

До ушей долетало обрывками: «Дорого… Хотя бы спросить… Продадим что-нибудь… Дура…» А Женек уже планировал: «Наденем теплые кофты из сумки. Двое спят, один в дозоре. И так по очереди каждый по три часа». Только задумался, а не лучше ли вообще отправиться в деревню на своих двоих, с рюкзаком за спиной и ночевкой в шалаше, как понял, что уже полминуты пялится на какого-то мужичка на лавке у станции. Но самое главное – мужик тоже с интересом смотрел на него.

Женька хотел отвести взгляд, но отчего-то не стал. Мужчина был лыс и слегка не брит, добродушно улыбался и кого-то напоминал. Кого-то знакомого, но, по ощущениям, нереального, словно выдуманного. А затем Женя узнал в его белой и удивительно чистой футболке форму «Реала» и, кажется, даже раскрыл рот от изумления. Потому что, во-первых, это его любимый футбольный клуб, а во-вторых, он внезапно, в один миг, понял, кто же этот незнакомец – ни много ни мало сам Зидан. Тот же твердый, но беззлобный взгляд, та же задорная улыбка и широкий подбородок. Разве что морщин больше.

Мужик поманил его пальцем.

И Женек неуверенно, но недолго думая, подошел. Зидан коротко кивнул ему и спросил – без какого-либо акцента:

– Слышал, автобуса вам не хватило?

Женя вцепился в лямки рюкзака и кивнул тоже. Зидан почесал щетину:

– А куда хотели попасть?

– В смысле – доехать? – уточнил мальчуган едва ли не шепотом.

– Ну да. Куда собрались?

– В деревню, – осторожно выдал Женька и слабо пожал плечами.

– А название есть у деревни? – терпеливо поинтересовался загадочный мужичок.

Женя колебался, наученный родителями, школой и дворовыми байками, что стоит остерегаться незнакомцев. Но улыбка незнакомца… Она не старалась казаться искренней, она была искренностью, а взгляд не тревожил ничуть, участливый и прямой. Мужчина сидел расслабленно, открыто. И единственное, что хотелось, – это сесть рядом и рассказать, пожаловаться на обрушившуюся неприятность. И попросить помощи, потому что своим спокойствием он будто говорил: «Ничего страшного не случилось, выход есть всегда».

Доверившись наконец и оттого ободрившись, Женек весело ответил:

– Нюргещи. Знаете?

– Слышать приходилось. И в Сундыре я бывал, это там рядом, – Зидан закивал, казалось, одними глазами. – Прямых автобусов, значит, нет?

– Нет, говорят.

– Ну, так слушай. В пять часов десять минут из Канаша выезжает автобус в Ельчики. Это как раз по пути в твою деревню. Ну, не совсем. Проедет мимо поворота на деревню, а там уж рядом.

Женька обрадовался, заулыбался. Хотел позвать сестер.

– Да погоди ты, – посмеиваясь, остановил его мужик. – Автобус-то сюда не заезжает, но по трассе, бывает, подбирает. На остановках. Так что надо вам из поселка-то выйти, пройти чуть по трассе к остановке. А там уж ловить. Только как следует.

Женек чуть растерялся. Надо было все это уложить в голове. Эх, где сестры застряли!

– Запомнил? – Зидан посмотрел на него чуть пристальнее. И глубже, что ли.

Только теперь малец заметил, что с его глазами происходит что-то странное. У мужчины не было зрачков. Вместо них золотилось и алело по солнцу в каждом глазу. Словно оно отражалось, но не снаружи, а изнутри. А вокруг, в радужке, подрагивающими язычками пылали лучи – и цвет их переходил из одного в другой. Песочный в янтарный, бронзовый в кофейный, бурый в огненный. И еще изумрудный и лазурный переливались у самой границы.

Таинственные очи сомкнулись. Моргнул и Женя. А когда картинка вернулась, Зидан смотрел уже в сторону.

– Ну, давай, беги. Не теряй время, – напутствовал он и встал. – И играй до свистка.

Женек было раскрыл рот, но услышал:

– Женя! Куда пошел?! Иди сюда!

Обернулся. Звала Оля. Катька стояла рядом надутая.

– Спасибо вам, – сказал он все же.

Но уже пустой скамейке.

– Оля! Оля! – поспешил он к сестре. – Там дядя один поделился, что в сторону деревни будет автобус.

Оля перебивать не стала. Он продолжил:

– Сказал, в пять-десять выезжает из Канаша, но сюда не сворачивает. Едет… кажется, в Ельчики, в общем, мимо поворота к деревне. Сказал, можно сесть на остановке вдоль трассы.

Вопрос от сестры еще не прозвучал, а Женька уже ответил:

– Сказал, надо выйти из Комсомольска к трассе, и там недалеко будет эта остановка.

– А номер какой? У автобуса… Не каждый же будем тормозить.

А вот на это ответа не было. Забыл уточнить, как-то не подумал. Он наудачу повернулся к скамейке. Та оказалась занята пожилой парой.

– Он не сказал, а я это… как-то не… – Оля не дослушала и быстрым шагом направилась в здание станции.

Исчезла в нем всего на минуту. Вышла, буквально выскочила, взволнованная.

– Двести сорок пять! Действительно, есть автобус. Эта дура, видите ли, забыла! – она подцепила сумку. – Только надо быстро. Он выезжает через пять минут. Так что шустро.

И зашагала, чуть кренясь на бок. Тут к ней подбежала Катька:

– Дай мне одну, – скромно, но решительно попросила. И взялась за ручку сумки. Оля отпустила ее, оставив себе вторую.

Подхватив ношу вдвоем, они засеменили по обочине. Женек дернул за лямки, тряхнул рюкзаком. Мол, и я не просто так, не налегке. И пристроился сзади.


– Двести сорок пятый в Ельчики не проезжал? – скрипучим от сухости голосом спросила Оля. И снова глубоко задышала.

Рядом покоилась сумка, и сидела на корточках Катька, опустив на нее уставшие руки. Женя тоже скинул рюкзак на землю. Футболка на спине промокла насквозь. Он отлепил ее от кожи и потряхивал.

Худая, низенькая женщина с огромным, большее ее, рюкзаком чуть пожала плечами:

– Вроде не было. Я другой жду, – зачем-то добавила еще.

– Нет-нет, не проезжал пока. Который пятичасовой, – отозвалась женщина, стоявшая тут же: моложе, наряднее и в солнечных очках. Она с милой улыбкой смотрела на взмокшую и растрепанную троицу.

Они успели.

Топча придорожную пыль. Прячась от палящего солнца в тени редких деревьев. Отдохнув лишь раз. Молча и не отвлекаясь, преодолели километр до трассы и еще сто метров до остановки. А может, больше. Или меньше с той же вероятностью. Оценка расстояния на глаз Женьку была мучительно не подвластна. Точно дальше, чем сходить в магазин № 26 в родном городе, дальше даже, чем на рынок – через овраг и широкий пустырь.

Помимо двух женщин, на остановке, сооруженной из бетонных плит, маялись в ожидании еще пятеро. Бабушка, вторая бабушка, третья со своим дедом. И мужик. Первые две сидели на лавке и быстро говорили на их древнем языке. Порывы ветра доносили обрывки, смешки и оханье. Дед да баба стояли там, где раньше была тень. Бабуля печально или задумчиво опиралась на клюку. Старик периодически заходился в приступе кашля, всякий раз поднося ко рту платок. И временами косился на мужика. Тот курил и на месте не стоял. Те же порывы ветра приносили горький запах сигарет.

Оля тем временем вытащила из сумки бутылку газировки. Когда она по очереди дошла в руки Женька, у остановки притормозил автобус. Большой, грязно-белый, с голубыми полосами вдоль корпуса. Оля встрепенулась еще минуту назад, всматривалась, напряженная, а затем отвернулась. Автобус остановила низенькая женщина с рюкзаком. Женя разглядел номер «234» и прочитал – «Чемурша». Кроме тетеньки, к отпрыгнувшей дверце автобуса поспешили бабульки с лавочки.

Газировка оказалась теплой и оттого не такой вкусной, как мечталось. Но от ощущения жидкости во рту и быстрых глотков все равно было приятно. Солнце сжалилось и зарылось в облака. Женщина, та, что молодая и нарядная, убрала с глаз солнечные очки и посадила их выше, как ободок или ушки. И Женек понял вдруг, что улыбаться можно и глазами. Он не сумел бы объяснить – как, но по-другому это назвать не мог. Женщина ему нравилась. Она была красивая и… Некоторое время подбирал верное слово. И… счастливая.

Автобус совсем не спешил. Трасса не смолкала ни на минуту. Ворчала, вздыхала, шипела. Но нужных слов – ругани тормозящего автобуса – до сих пор не произнесла.

Женька катал камешек по неровному асфальту. Он побаивался смотреть на Олю – от волнения и тревоги. Летом трястись от волнения не привык, потому что каникулы же, а не школа с ее контрольными и драчунами-старшаками. Однако веселье пропало, он злился на автобус.

Где тот пропадает? Вдруг его вообще не существует! Они сбежали сюда из Комсомольска из-за него. Не автобуса, а Женька. И он не сможет теперь, если ничего не выйдет, беззаботно повторить заученное: «Я ничего не знал, это не моя затея». Кажется, он начинал понимать Олю.

Еще и Катька подошла и шепнула:

– Зачем только так бежали, – затем округлила глаза и чуть громче: – А если придется тащиться обратно?

– Переночуем в подъезде, если что, – ляпнул Женек, думая успокоить.

– Была бы у нас машина, – заворчала Катя. – Сам представь. Сидишь свободно, никто не толкает, все свои. Поехали, приехали. Без постоянных пересадок.

– А прикинь, до деревни бы ходили троллейбусы.

– Фу, там сиденья неудобные, и останавливается на каждой остановке, – не вдохновилась идеей сестра.

– Зато я бесплатно бы ездил. Экономия, – засмеялся Женька. В его неполные тринадцать родители умудрялись провозить его в городе бесплатно как семилетнего. А все из-за его ста двадцати сантиметров роста.

Катька обернулась, потому что Оля метнулась к краю остановки. Приближался и угрожающе разбухал в размерах автобус. У обоих зрение было далеко не единица, в отличие от старшей. Когда оранжевый квадрат превратился в рыжую «буханку» ПАЗа, Оля старательно замахала рукой. Женя подбежал к сумкам, закинул рюкзак на плечи. Катя вернула газировку в сумку. Послышался стон тормозов. Оля махать перестала.

– Готовы? – спросила серьезно и как-то строго. Оглядела погодок и подхватила сумку.

Автобус остановился. К отъехавшей с хлопком дверце первой успела та милая женщина, из багажа у нее была лишь удобная аккуратная сумка на длинном ремешке. Мужик, изучив «лоб» ПАЗа, резко отвернулся и рассерженно швырнул докуренную сигарету.

Оля поднялась на одну ступеньку и спросила:

– Довезете до поворота на Нюргещи?

– Куда? – усмехнулся водитель.

– Нюргещи, деревня такая, – растерялась Оля. – По пути там у вас будет поворот, и мы слезем.

Мужик задумчиво нахмурил брови, но слабая улыбка осталась.

– Да второй поворот. После ельчикского. Не к Шептахам, на Сундырь, – решил объяснить мужичок с сиденья у двери, усатый, пухлый, в слишком маленькой для него кепке, и тут же обратился к Оле: – Довезет, довезет. Залезайте.

Лицо водителя разгладилось, и он закивал:

– А-а, на Сундырь. Ну, можно, да. Хорошо, – принял деньги от женщины, бормоча: – Нюргещи… Так-то знакомое, но…

Оля забралась в салон, Катя с Женей заскочили на ступеньки. Дальше можно было не толкаться, проход между сиденьями оказался занят. Оля кое-как пристроила сумку. Дверца за спинами крякнула и закрылась.

Когда тронулись и разогнались, Оля обернулась и, подбадривая, улыбнулась малышне, теснящейся у двери. Затем, уточнив у водителя, заплатила нужную сумму. Женек стоял спиной к дверце, а в лобовое стекло видел в основном небо. А хотелось дорогу. Было скучно. И ощущалась уже усталость в ногах.

Он развлекал себя, прислушиваясь к стараниям автобуса. Тот кряхтел на редких асфальтовых волнах, чавкал и отхаркивался, когда шофер дергал рычаг, и напряженно мычал, набирая скорость. Женьку даже подумалось – может, «пазики» сразу старики? Наверное, их сразу собирают такими – озвучивающими свое каждое дающееся с трудом движение.

Еще ему понравилась связка флажков, висевшая у верхнего края лобового стекла. Разноцветные флажки были треугольные, и их связка, натянутая дугой, напоминала ожерелья индейцев из перьев. Женя узнал флаги России и Франции, потому что они похожи, Португалии, потому что болел за их команду на «Евро-2000», и еще Испании, потому что болел за «Реал Мадрид», а это испанский клуб. Также, кажется, признал немецкий флаг, но был не уверен.

Катю больше занимали пассажиры. Она стояла выше и видела больше. Один раз пригнулась к Жене и, загадочно улыбаясь, прошептала:

– Угадай, на кого похож этот дядька? – и скосила глаза на того полного усатого мужика, подсказавшего про поворот.

Женька повернул голову и уставился на него, отчего тут же получил толчок локтем от Кати. И он глупо направил взгляд в потолок и медленно, по-прежнему с закатанными глазами обернулся обратно. Сестрица, кивнув, подставила ухо.

– Не знай… На кота, что ль, из «Попугая Кеши»? – предложил он. У мужика, в самом деле, имелись подтяжки.

Катя даже округлила глаза и довольно заулыбалась:

– Ага, точно. Но больше на Рокфора из «Чипа и Дейла», – и хохотнула.

Женек тоже посмеялся. В самом деле – похож. Катька опять опустилась ближе к нему:

– Там еще дальше Ельцин сидит, – и весело закивала.

Но увидеть бывшего президента, решившего погостить в Ельчиках, у Жени не получилось. Оля нагнулась к водителю, тот замахал головой:

– Да-да, этот. Угу, здесь.

И автобус затормозил. Оля, схватив сумку, повернулась к Жене и Кате:

– Выходим.

Дверца пружинисто отскочила. Женька спрыгнул на асфальт. Вылезла Катя. Потянулась к сумке. Вместе с Олей они выгрузили ее. Оля обернулась к водителю:

– Спасибо большое!

– Спасибо! – крикнула и Катя.

Женек тоже поспешил заглянуть в кабину. Теперь ничто не загораживало ему водителя, и он, в один миг позабыв про «спасибо», увидел и узнал, или только показалось – мог ли он со своим зрением это разглядеть?.. Те же глаза со спрятанным в них солнцем и радужным огнем.

Но затем мужик с неизменной зидановской улыбкой произнес:

– Дальше сам, пацан. Мяч твой, но в «девятку», знаешь, не цель, – отвернулся к рулю и глянул куда-то вверх. – А дождь это не плохо.

«Пазик» кашлянул, захрипел. И тронулся. Дверца по-вратарски прикрыла угол.

Осталось самое простое – дойти.

И самое интересное, подумалось тут же. Автобус привез их туда, куда Женя обещал. Он никого не подвел, и от этого стало легко. И весело – от того, что им предстояло настоящее путешествие. От слова «шествие». Или «путь»?

Они стояли прямо в центре треугольника, пыльного, бледного, очерченного трассой и развилкой дороги, упирающейся в нее. Остроконечная вершина указывала стрелкой путь. Оля взвалила на плечо сумку. Последовало и шествие.

Троица вошла в высокие, просто исполинские ворота в зеленой ветвистой стене, тянущейся вдоль трассы. Серое полотно, сужаясь, уходило вдаль. И где-то там, далеко – не разглядеть – упиралось в другие ворота, за лазурной синевой которых дом, семья и новый день. Дорога плавно петляла и так же плавно шла волной. Они оказались на одном из ее гребней и теперь медленно спускались. Одной ногой шаркая по асфальту, другой топча пыль обочины. Сперва Оля, за ней Катя и замыкающим Женек Голова – Волчок.

Справа, слева – поля. Кругом поля. До самого горизонта. А дойдешь до горизонта – и там поля. Ровным золотом. Дикой зеленью. И бурым молчанием. Раскинулись и манят свернуть на несколько веков назад. И пройти странником от края до бескрайности.

И вроде скука. Уж поле видел каждый. И не одно. Сколько нужно минут на полюбоваться? А дальше что? Созерцание – дело тренировки. Оно идет от понимания. Вряд ли Женьку оно было доступно, зато он знал, что и каждое из этих полей людей видело куда больше. Больше – и в краткий момент времени, и с начала времен. Созерцало и рождение одних, и смерть других. И, наверно, это тоже было скучно.

Но Голова – Волчок не скучал.

На дорогу вдруг вылетел всадник на гнедом скакуне. Копыта зацокали в танце. Наездник в черной папахе и алом бешмете натянул поводья. Резвый конь вскочил на дыбы. Красиво и величаво. Совсем как в «Неуловимых мстителях». В следующий миг ездок погнал прочь. И переливающаяся, змеящаяся на ветру пшеница превратилась в степной ковыль. И всадник ринулся стрелой, перечеркивая степь. Вдаль, к самому краю неба. Женек устремился следом. И чувствовал скорость, слышал свист ветра, и гулкий бой копыт о землю, и дыхание коня, и зов всадника – быстрей! Он спешил. Или просто жаждал ощутить простор.

Но вот вой ветра перешел в свист пуль и снарядов, топот копыт – в залпы и взрывы. И не было больше ни ковыля, ни пшеницы, лишь сырая земля, вспаханная гусеницами, воронками и окопами. А с ближайшей высотки темными пирамидками ползли вражеские танки. И комья земли взметались фонтанами. И слышно было, как кричали. Но уже не «быстрей!» – это, скорее, шептали, – а голосили, подхватывая друг от друга: «Ура!»

Видел Женя еще и мужиков в белых рубахах, мерно свистящих косами, и женщин с серпами. Повернул голову, а там, посреди широкого бархатистого лоскута, огромные знаки. Круги, полумесяцы, дуги – послания пришельцев. Затем вдруг дрожь под ногами, и облако пыли, растущее и приближающееся, как и раскатистый гром. И Женька знал – смотрел «В мире животных» – это дикое стадо буйволов тучей несется.

Вот что такое поля. Но ничего этого не было раньше – в окошко автобуса.

Он вернулся на асфальт. Прямо перед ним – спины сестер, а вдали, где кончался склон, показалась деревенька и просвечивало между домами озеро. Прогремело вновь. Приглушенно, словно прощаясь. А на деле – предупреждая. Женек глянул от поля вверх. Подуставшее солнце безнадежно окружали тучи. Тяжелые и воинственные, они занимали уже весь северо-западный фронт.

– Грозы нам только не хватало, – усмехнулась Оля, остановившись передохнуть. Нагнулась к сумке.

Дождь это не плохо, вспомнил Женя. Как бы не так!

– Далеко еще? – печально спросила Катя

– А то сама не знаешь, – буркнула Оля. Выпрямилась и сделала несколько глотков из бутылки. Затем добавила: – Спуститься, подняться, пройти еще вдоль тех деревьев, а потом еще столько же.

– Издеваешься! Мы так до ночи будем переться, – заворчала Катька, принимая от нее «газировку». – И чего нас никто не подвезет?

– Да-а, неплохо бы, – Оля глянула вдоль дороги. Назад, вперед.

Машин не было. Ни одной за все время, сообразил Женек. От питья он отказался.

– Давай-ка возьмись за другую, – Оля указала Кате на вторую ручку сумки.

Они дружно подхватили ее. И шествие продолжилось.

Через пять минут солнце скрылось, и ветер в спины задул резче.

– Интересно, из деревни уже позвонили маме домой? – подумал вслух Женя.

– У них же нет телефона. Вроде, – отозвалась Катя.

– В прошлом году не было, – присоединилась Оля. – Но в деревне-то точно есть. На почте хотя бы.

– Вот, наверно, переполох теперь. Куда, думают, мы пропали… Да-а, влетит нам, – Женя поежился то ли от предчувствия, то ли от ветра.

– Ну-ну, «нам», – невесело усмехнулась Оля.

Все замолчали. Женек хотел ее как-то поддержать, но ничего, кроме девиза мушкетеров, в голову не шло. Но сестра дожидаться не стала:

– Они все равно до родителей не дозвонятся. И папа, и мама работают сегодня во вторую смену.

– Та-а-ак, – протянула Катька. – А это хорошо или плохо?

– Наверно, хорошо. Подумают просто, что мы передумали сегодня приезжать. И волноваться не будут, – предположила Оля, последние ее слова заглушил гром. Уже совсем-совсем, казалось, над головами.

– Или что остались в Комсомольске, – подхватил Женя. – И тут мы как заявимся. Сюрприз! Вот и мы!

Он засмеялся. Но в одиночестве. Порыв ветра подхватил его смешок и растерзал. Стало грустно. И тихо.

А через пару шагов ему за шиворот плюхнулась холодная капля. Он весь сжался, плечи подскочили до ушей. Капля скользнула на спину, и по телу пробежала дрожь. Ни второй, ни третьей капли не последовало. Сестры молчали. Они, видимо, своего поцелуйчика с небес не получили. И Женя знал, что это значит. И соглашаться не хотел – нет, он не ленивый.

Он подбежал к Кате, схватил ручку сумки:

– Давай, я теперь. По очереди.

Катя отпустила, но зашагала рядом. А Женек удивленно покосился на Олю – настолько тяжелой показалась сумка.

Они подошли к деревушке. Она вся разместилась по одну сторону от дороги. Лишь один дом чернел на другой стороне, чуть поодаль. Нежилой, заброшенный. К дороге выходило две улицы, которые будто объединял магазин.

Женька хотел было призвать племя краснокожих, то самое, что сжигает поселения и снимает скальпы. Даже услышал их воинственный клич со склона и топот лошадей. Но его вниманием завладел магазин. Тут же он почувствовал, что голоден, и вообще разве не заслужил уже мороженое. Живот заурчал, и сумка отчего-то стала еще тяжелее.

Чтобы отвлечься, заговорил:

– Зайдем в магаз.

– Нет, – отрезала Оля.

– Перекусим. Силы же нужны.

– Нет. Дойдем скоро. Ох, бабушка тебя накормит.

Катюха засмеялась. Хотя сама-то тоже косилась на магазин.

– А сколько времени вообще?

Оля взглянула на часы:

– Шесть-двадцать.

– Эх, думал, в Комсомольске футбол посмотрю. Хотя бы второй тайм…

Помолчали с полминуты. Пара-тройка жителей деревушки проводили их взглядами. Улицы были пустынны, лишь дети бегали, кричали и катались на единственном велосипеде по очереди.

– Может, нам выпросить телегу с лошадью? – спросил Женек, хотя ни телеги, ни лошадей на этих самых улицах видно не было. Не выдержал – в молчании время тянулось как сонное.

– А тот дом на холме, вон, черный, – начал он с другого, потому что никто не ответил. – Это, наверно, дом с приведениями. Страшный дом. Знаете, когда говорят: «В одном черном-черном доме…»

Он вывернул шею, вглядываясь в дом. Тот, в самом деле, стоял абсолютно черный, совсем не похожий на обычный, что из бревен ребрами и с крышей циркулем. Какой-то строгий, вытянутый, с однобокой крышей и узеньким окном, он напоминал в отдалении надгробный камень над курганом. И по ночам души погребенных восстают и населяют дом, не в силах покинуть его стен.

Шея затекла. Ручка сумки натянулась, потому что Оля ушла на шаг вперед. Но с каждой мыслью дом казался все интереснее. Оживал и соблазнял познакомиться.

Но если сунешься туда, призраки устремятся в тебя, займут твое место, вышвырнут из тела и завладеют им. Всё – только бы обрести свободу!

В этот миг дом погрузился во тьму. Трава, которой он порос, задрожала, заметалась и припала к земле. И тут же распахнулась дверца, которой и не видно было до этого. И все, что было черного вокруг, показалось серым – настолько непроницаемо черная мгла застыла на пороге. Острый холодок пополз по Женькиной спине, волосы встали на затылке. Тени десятками рук поползли по двери, и она медленно затворилась. Он моргнул чуть дольше обычного и споткнулся, едва не упав. И отвернулся наконец.

Оля притормозила и недовольно глянула на него. А секунду спустя и на нее налетела тьма. И на асфальт, и на землю. Рванула дальше к озеру. Значит, и я тоже, испугался Женька и посмотрел на руки, майку. И только потом догадался задрать голову.

Солнце окончательно скрылось в тучах. И эта стальная, мрачно клубящаяся влага роптала грозно над их макушками.

Катя подтолкнула Женю и пробасила:

– В одном черном-черном доме в черной-черной комнате…

– Стоял черный-черный сундук, – подхватил он, – под его черной-черной крышкой жил… – представил, прикрыв глаза, – черный-черный кот…

Дорога едва заметно, но пошла вверх.

– Один мальчик выпустил черного-черного кота, – продолжила Катя, хмуря брови.

– И черный-черный кот сказал – все, что он найдет в сундуке, будет его, – зашептал Женя. – Мальчик заглянул в черный-черный сундук, но там было черным-черно…

– А черный-черный кот говорит – нужно заглянуть поглубже, – зловеще улыбнулась Катя, сверкнув черными-черными глазами.

– Мальчик наклонился сильнее… и увидел прямоугольник дна, а в нем – черное звездное небо, белую-белую луну и людей по краю… – Женек уставился на сестру, пытаясь поселить у нее в голове нужную развязку.

Катя чуть помолчала. Потом глаза ее расширились, и она буквально выдохнула:

– Люди стояли в черной-черной одежде и смотрели на мальчика сверху…

– Мальчик испугался и полез назад, но оказалось, что он лежит на спине. Он протянул руки вверх, к людям. Но это были не его руки, это были белые-белые руки скелета… – выпалил Женя с каждым словом все громче.

– А черные-черные люди отвернулись и ушли. И из-за края выглянул черный-черный кот…

– И черный-черный кот спрыгнул и захлопнул крышку…

«…черного-черного гроба», – закончили они вместе.

Повисло молчание, прерываемое лишь утробным громыханием небес. Они прошли по склону вверх всего метров тридцать. И поравнялись с озером. Оля вдруг остановилась, опустила сумку.

– Да-а, ребята, фантазия у вас недетская, – протянула она, разминая уставшую руку и кисть.

Катя с Женей довольно переглянулись. Иногда у них случалась такая связь. Они называли ее «Силой Двух», почти как у сестер в «Зачарованных». Называли так только между собой, чтобы Оле не было обидно.

По живописному озеру, изогнувшемуся знаком вопроса, ветер гнал рваные волны, серовато-желтые, с пенными краями. На берегу копошились дети, посматривая на небо. Самые шустрые уже почесали в сторону домов. Озеро Жене понравилось. Захотелось обойти его вокруг по берегу.

Внезапно оно разразилось вспышкой. Посветлело, вскипело и ослепило.

Это была молния. Молния и зеркало.

Оля тут же обошла сумку с другой стороны, поменяла руку. Кивнула Кате. Женек, может, и огорчился, но спорить и выпендриваться не стал. Сестры подхватили сумку. Теперь в подъем. Неужели гроза этого и дожидалась?

Щелкнул кнутом запоздалый гром. Даже в ушах загудело. И что странно, гул нарастал. И обрастал каким-то жужжанием. Женя в мелькнувшей догадке взглянул по склону выше.

Действительно, им навстречу неслась машина. Как-то по-звериному припадая к дороге. Кажется, «восьмерка». Морковно-рыжая. А через пару десятков метров – скорее, пятнисто-рыжая. Капот, дверцы, крылья – в разных тонах. Однако когда машина промчалась мимо, то была уже рыжей по-лисьему. Просто потому что хлынул дождь. Не церемонясь и не разгоняясь, сразу и мощно.

Оля замерла. Остановилась и Катя. Они покосились на сумку. Ни зонты, ни дождевики там не припрятаны, насколько Женя помнил. Только теплые кофты. Шикарные девичьи прически, уложенные попутным ветром, теряли объем, волосы намокали, впитывая крупные капли, и темнели. Катины до насыщенности темного – противного – шоколада. Олины до куда более аппетитного черносливового оттенка. Ее челка липла ко лбу, по лицу стекали капли. Они с Катей глянули друг на друга, оставив затею с сумкой. И рассмеялись. Оля смахнула челку, Катя вытерла лицо, и они зашагали дальше. Торопливо, резче.

Женек любил лето. И вряд ли был в этом одинок. Вот, к примеру, дожди. От осенних – сверхурочных и навязчивых – хочется скорее сбежать, где сухо и тепло. Весенние – бесспорно, долгожданные – радуют, смотришь и расцветаешь. Однако любуешься все же за окном – не дай бог зарядит вперемешку со снегом. А летние – теплые, щедрые, неприставучие. Они задорные и шустрые, как мальчишки с водными пистолетами. Героически усмиряют жару и зной, вскипая пузырями на раскаленном асфальте. И любят попугать мощью и покрасоваться необузданностью. А вот бесстрашных не любят и с легкостью поучают.

И только Женька подумал, слизывая теплые капли, что и этот ливень шалун и задира, но, в общем-то, добрый малый, как небо вспыхнуло, мерцая, на секунде третьей затрещало и выдохнуло в порывах ветра. Спины сестер дрогнули, а сам он сжался.

Земля размякла, и они перешли на асфальт. Но и по дороге ручьями бежала вода. Кроссовки промокли, и ноги хлюпали. Сухим оставался, кажется, только маленький участок на спине – под защитой рюкзака. И там же затаилось приятное тепло, в то время как мокрая кожа и футболка холодили при каждом порыве ветра. Джинсы потяжелели и липли к ногам. Было нисколечко не весело. Так Женек еще и вспомнил, что уже вечер, а значит, теплее не будет. И расстроился сильнее – до скрежета в зубах.

Что удивительно, небо над вершиной холма впереди было чистым. А позолоченный край иссиня-серых грозовых туч обгонял путников совсем чуть-чуть. Возможно даже, что на верхушке склона и дальше – сухо и спокойно. Может, мы даже увидим край дождя, подумал Женя и хоть маленько порадовался.

На миг озарился асфальт. И опять он прошел не больше трех шагов, как бухнул гром. А затем стало тихо. Даже слишком тихо. Исчез ветер, капли зашептали, больше не заставляя щуриться. И будто бы даже донеслось коровье мычание. Женек взглянул на небо. И ослеп.

Вспышка обожгла, он зажмурился. Заморгал. И снова капли зашвыряло в лицо, и распахивать глаза было необязательно. И снова задрожала хмурая жесть, раскатываясь во все края.

Да-а, мама реально нас убьет, если узнает, что мы еще и в грозу гуляли, испугался Женек. Сердце колотилось и так. Теперь и ноги стали подгибаться. Хотелось присесть, укрыться или припасть к земле. Он знал – в открытом поле в грозу по-настоящему опасно, на возвышенности – вообще не до шуток. Откуда узнал, вспомнить не мог. Да и не хотел.

Смотрел, как Оля с Катей едва не бежали. Бедная Оля! Откуда у нее столько сил? Столько смелости? Ему стало жаль ее и как-то виновато за себя – она старшая, она решает, она отвечает. А что тут сделаешь?..

Замерцали всполохи. Мурашки по коже уже не бегали – просто стояли и пускали дрожь под собой. Метров сто до конца подъема. Какой там «сухо» – все так же заливает!

А что сделаешь? В деревню уже не вернешься, здесь нигде не укроешься, даже – на свой страх и риск – под деревом. Телепортация?.. Не существует. Тут уж пришлось Женьку смириться. Что сделаешь? Только вперед. Или, и в самом деле, животом, лицом в грязь и…

Гудок!

Сквозь ворчание грома пробился автомобильный гудок. А через пару секунд рядом затормозила машина. Та самая болезненно рыжая «восьмерка». Дождь барабанил по рыже-ржавой крыше, двигатель тихо урчал. Медленно опустилось переднее боковое стекло. Оно, как и, похоже, все стекла, оказалось затонированным. Оля подошла к окошку. Катя встала чуть за спиной.

Новая вспышка мелькнула в заднем стекле, когда и Женек приблизился к машине. Искра отразилась какой-то блеклой, вялой и тут же пропала в черноте стекла. Прижимаясь к Кате, он пытался понять, что ему напоминает эта чернота. И отчего хотелось просто пройти мимо, а то и сбежать.

Раскаты грома заглушили голоса. Но и когда они стихли, Женя смог расслышать только сестрин голос. Попробовал заглянуть в салон, но обзор загораживала Оля, а еще больше мешала Катя, старавшаяся сделать то же самое. Наконец Оля выпрямилась, обернулась:

– Подвезет до деревни. Едем, – она вроде бы и не спрашивала, махнула рукой, как бы приглашая, но сама не спешила, мешкала.

– Боже, наконец-то! Поехали, – устало обрадовалась Катя.

И они шагнули к задней дверце.

В этот краткий миг Женек успел заглянуть в салон – через сужающийся проем окошка. Но увидел лишь рыжий затылок и левую кисть на руле. Неестественно крупную и красную, а пальцев… Он хотел бы, чтоб ему лишь померещилось – конечно, а как еще, разумеется, просто показалось. И все же… Пальцев было шесть. Не понятно почему, он был так в этом уверен, хотя даже не заметил, что считал их – один, два, три… шесть.

Миг прошел, черное стекло поднялось полностью.

Оля открыла дверцу. Катя перед ней шаркала кроссовками по асфальту в ручье – чистила подошвы. И тут Женю ударило. Сверкнула молния, бахнул гром, и его тряхнуло. Он вспомнил, осознал и едва не закричал.

Задняя дверца! На «восьмерке» нет задних дверей! Никакая это не «восьмерка». «Девятка»!

И что? Ну и что? Что? Почему ему так не по себе? Почему он пятится, а живот скрутило?

«Но в «девятку» не цель…» – прозвучало в голове и повторилось эхом. Всполохи побежали по небу, но в секунду потонули в черноте стекол. Катя забралась в салон. Исчезла в нем.

Грянул гром, как будто треснул мир. И Женя вышел из оцепенения.

Нельзя! Нет, в «девятку» нельзя!

Оля тоже очищала подошвы и передавала Кате сумку. Обернулась к Жене. Волосы ее теперь свисали мокрыми змейками, кремовый топ вымок полностью, и сквозь ткань просвечивал лифчик.

– Давай скорее. Обувь почисти только, – замахала она рукой.

Он слабо замотал головой:

– Нам нельзя туда садиться.

– Что?.. Почему? – Она перестала топтаться на асфальте.

– Водитель так предупредил, – ответил он, не двигаясь с места.

– Не говорил он такого. Не видишь – ждет. Давай шустрее. – Оля протянула руку.

Женя шагнул. Но не к ней, а в сторону. Потом еще шаг. Теперь он мог заглянуть внутрь. Катя сидела, придавленная сумкой, смотрела вверх, в крышу. А может, вообще глаза закрыла. Водитель словно слился с креслом, не оборачивался, ждал почти неподвижно.

– Не задерживай, Женя. Что с ума сходишь? – Оля сделала серьезное лицо и сурово уставилась.

– Нет. Не хочу. Нам нельзя! Пойдем дальше.

Посмотрел на нее с мольбой, а затем скосился обратно в салон. Водитель забарабанил по рулю. На его подголовнике с обратной стороны висела маска лисы. Совсем не для детского утренника.

Оля согнулась, заглянула в салон:

– Простите, пожалуйста, сейчас мы. Сейчас-сейчас. Извините.

– Да ничего, – бросил водитель.

И Женька заколебался, а не валяет ли он, в самом деле, дурака. Настолько мирным, приятным и добрым оказался этот голос.

– Женька, хватит тупить! Бесишь! – крикнула с сидения Катька.

Он шагнул к машине. Оля подошла и потянула.

– Протри кроссовки. Давай резче. Вот тут лужица.

Он стал неуверенно шаркать, опустив голову. С каждой секундой росло жуткое чувство, что из нутра машины его изучает чужой, острый взгляд. Женек не поднимал головы, наблюдая, как грязь с подошв растворяется в луже. Шею сковало. Там, куда целили эти неведомые глаза, он ощущал мурашки. И все-таки знал, что все равно посмотрит. Как бы ни было страшно, посмотрит. И быстро вздернул голову – хотел поймать водителя, увидеть его лицо.

Но тот сидел все так же, взирая перед собой. Зато хищные, черные и в то же время пустые глаза лисьей маски всматривались. Не отрываясь и не моргая. Глубоко-глубоко, туда, откуда разливался холодом по телу страх. Женя и сам не знал, где эта червоточина. Но лиса нашла, довольная и голодная. Мотор вдруг зарычал по-звериному.

Буря вновь метнула искр. Оля дернулась. Стала его подталкивать.

– Оль, давай не будем. Я не хочу. Я… я, мне… страшно, – последнее он прошептал.

– Так, Женя! Хватит уже! Ты домой хочешь? Скоро ночь. Гроза, дождь. Всё, залезай давай! – чувствовалось, как она едва сдерживает раздражение.

Он снова отступил. Оля схватилась за голову.

Почему они мне не верят? Мы же семья… Женек не знал, что делать. Сесть в машину, а потом винить себя. Или… Но как ему убедить их? Как вырвать из черного-черного сундука?

– Давай дойдем, мы же…

– Нет! – оборвала его Оля. – Уже поздно, мы все мокрые! Я устала, а помощи от вас… Быстро залезай.

И он заплакал. Заревел в голос. Надул губы, опустил голову и заныл, как капризный молокосос. Это единственное, что он придумал. Оля толкнула его к двери. Он отмахнулся, вырвался, отбежал. Присел на корточки и продолжил ныть.

– Достал! – взорвалась Оля. И словно в ответ – проворчал гром.

– Катя, вылезай! – процедила она. И нагнулась за сумкой.

Бухнула сумка. Топнула Катя, спрыгнув с сидения. Хлопнула дверца, замкнув тьму.

«Девятка» тронулась. А затем рванула, мерзко гогоча. У самой вершины склона приняла в себя осколки молний, метнувшихся к земле. И в их огне исчезла.

В один миг стих ветер. А затем по склону скатился запоздалый хрупкий гром. И вновь стало тихо. Только Женька подвывал.

– Ну ты и придурок, – буркнула Катя и добавила противно, – Трусишка.

Он поднялся, выпрямился. И смахнув влагу – то ли слезы, то ли дождь, скромно улыбнулся. Она толкнула Олю:

– Смотри – лыбится еще.

Они уставились на него, проклиная взглядом. И вдруг их лица посветлели, смягчились легким румянцем. Они отвели глаза, жмурясь. И все вокруг озарилось каким-то бронзовым светом, слабым, но согревающим.

Женек обернулся. И кожа почувствовала нежное тепло прощального солнца. Горизонт на западе очистился, и солнце посылало воздушные поцелуи, задержавшись у самой земли. А следом замолчал дождь. И незаметно уполз по склону вверх. Лишь его запах, вкусный и свежий, остался, повиснув в воздухе.

– Тащи сам теперь сумку, идиот, – вякнула Катя, но без прежней злости.

– И потащу, – отозвался Женя. Важно поправил рюкзак, дернув за лямки.

– Вот и тащи, – она слабо пнула сумку и, отвернувшись, пошла по дороге.

– Сам знаю, – он направился к сумке.

Оля вытерла лицо платком и теперь, склонив голову, выжимала мокрые волосы.

– Погоди, Кать, – сказала она устало. – Давайте, надевайте кофты.

Катя вернулась, и они нагнулись к сумке. Женек скинул рюкзак и залез внутрь.

Покопавшись, вытянул кофту. Отлепил, поморщившись, мокрую футболку от кожи, встряхнул несколько раз. Потом собрал на груди и выжал. Потряс еще и, наконец, накинул кофту. Застегивая молнию, увидел, что сестры сумничали и поменяли футболки на сухие. Ну и кофты достали.

Он взялся за ручку сумки. Оля несколько секунд перебирала кистью по лямке, примеривалась, чтобы ухватиться поудобнее, и, печально вздохнув, выпрямилась. Сумка подлетела, и они потопали.

Наверное, у нее уже мозоли там, подумал Женек и попытался взять на себя большую часть веса. Но подтягиваться и отжиматься он ленился, а гантели только катал по полу, поэтому уже через минуту, ну, может, полторы, оставил эту затею.

Солнце грело спину. От ходьбы и нагрузки разогрелось и тело. А кофта сохраняло тепло. Было приятно и уже не так тоскливо. Только джинсы оставались мокрыми и стягивали движения, да ноги в кроссовках страдали.

Ни ветер, ни дождь не ожидали несчастную троицу в засаде за вершиной подъема. Дорога изгибалась широкой дугой, и по ее левую сторону выстроились в шеренгу высокие деревья. Где-то в их ветвях невидимые глазу беседовали птицы. Красиво и заливисто. Если не знать их языка. Женек знал. Не учил специально, просто знал с рождения. И эти вечерние пташки там, наверху, бранились. На погоду, особенно на гром и ветер.

Он вспомнил их любимую загадку. На какое дерево я сяду – говорит птица – во время дождя? Вспомнил и улыбнулся. Хитрые пернатые. Он слышал эту загадку и на птичьем, и на своем языке. А это значило, что не только он понимает их разговоры. Поболтать-то птицы любят. А вот петь… Из всего того, что люди называют пением птиц, наверное, лишь десятая доля и есть то самое пение. Все остальное – болтовня.

Женька хотел было задать сестрам эту загадку. Но не стал. Все это время они молчали. Конечно, злились на него. К тому же он не был уверен, что не загадывал уже им эту птичью мозголомку. За деревьями скрывалось кладбище. Вроде бы. Сейчас он не вглядывался, но в окошко автобуса, он помнил, синим, серым и черным в зелени мелькали кресты, оградки. На кладбищах Женя никогда не был, поэтому его суеверный детский страх соседствовал с детским же интересом.

Потом показалась таинственная цистерна. Огромная и серая, как подлодка, и с люком наверху. Стояла прямо между деревьев. И как она туда протиснулась? Откуда взялась, если должна бороздить темные глубины океана? А потому – что здесь забыла? Все эти вопросы неизменно оставались без ответов. И мама, и папа лишь посмеивались либо просто отмахивались, когда им было не до него. Видимо, потому, что это была самая обыкновенная цистерна – для них, а может, и для всех.

После цистерны они с Олей поменяли руки. Катька, чеканившая шаг впереди, однако часто оборачивалась. Но не для того, как скоро понял Женек, чтобы насладиться его измученным видом или поддержать сестру. Нет, просто у них за спинами великим подрагивающим костром алел закат. Такого в городе не увидишь.

В конце этого зеленого строя дорога расширялась, а затем уходила направо – до этого места всегда доезжал их автобус. Что-то вроде остановки. Они выходили, разминая затекшие ноги, а затем еще минут сорок, а то и час, шли, довольные, легким шагом до деревни. Без этой пешей прогулки деревни и не существовало. В тот момент времени, когда они покидали автобус и топтались на остановке, она находилась так же далеко, все в том же нигде, как и когда они только садились в автобус в своем городке. Невозможно попасть в бабулин дом без такого вот ритуала. Паломничества к лазурным воротам.

Однако когда они наконец достигли начала этого пути – отнюдь не ровного и асфальтного, а пути из сваленных друг за другом бетонных плит, – судьба, похоже, решила сделать для них исключение. Пожалела юных и таких смиренных путников.

Едва они миновали третью по счету плиту, которая от размазанной по ней грязи казалась гигантской плиткой шоколада, как позади послышались тарахтение, лязг и скрип. Женек не удивился бы, если в следующую секунду грянул бы залп и земля рядом взлетела бы на воздух. А может, и они сами. Грохот приближался. Кряхтенье переходило в рычание. Они обернулись.

Конечно, никакой танк их не преследовал. Лучше. Гораздо лучше – их нагонял трактор. Он взобрался на плиты и, подрагивая на стыках и неровностях, тащил за собой повозку.

Ребята выстроились у края плиты. Женька не устоял – сумка перевесила – и все же слетел одной ногой в грязь. Поскальзываясь, с Катиной помощью поднялся. Мрачно-синий в сумерках трактор сбавил прыть и, чуть не доезжая, замер. Дверца кабины раскрылась, и выглянул водитель. Высокий паренек в тряпичной кепке-берете и в комбинезоне поверх голого торса, на ногах сапоги. Он широко улыбнулся и покачал головой. Совсем как в старых черно-белых фильмах, что так любили родители.

– Куда вам? – крикнул он.

Женя указал рукой дальше по дороге, Катя повторила. Тракторист ухмыльнулся:

– Так это ясно.

– В Нюргещи, – уточнила Оля. И тоже махнула рукой.

– Ну и мне туда, – кивнул парень. – Какая улица?

Путники переглянулись и пожали плечами.

– Кажется, не первая… ну, не та, которая сразу при въезде. А дальше… Следующая как раз. Наверно, вторая… Видимо, – попыталась объяснить Оля, а рука ее бегала по волосам.

– Первая, вторая. Нету таких… А дом какой? Чей?

– Перепелицыных, – ответила вразнобой троица.

– Синий с белым?

– Ага. Да, – теперь они кивали и все так же невпопад.

– Айда, поехали, – мотнул он головой и залез обратно. Но тут же вылез: – Подброшу, но не на крылечко. Извиняйте, мне налево.

– Спасибо, – отозвалась Оля.

– Спасибо, – повторила Катя.

И вместе они уставились на Женька. Один взгляд говорил: «Ну, теперь-то можно?», второй – «Даже не думай…»

– Залезайте в прицеп… если… э-э… не боитесь. Да нет, там сено было, сейчас ничего.

Женя первым направился к трактору, сестры за ним.

– С навоза уж три дня прошло, – закончил парень чуть тише. И опустился на сиденье, но тут же подскочил и шустро спрыгнул на землю. – Как? Сможете? Наверно, это… Я, давайте, я помогу.

Он опустил борт прицепа. Подпрыгнул и залез на площадку. Высотой она была на уровне Женькиных глаз.

– Давайте сумку, ага. – Он перехватил сумку и поставил к борту. – Ну, кто? Пацан? Руки давай.

Парень присел, ухватился за запястья Женька и легко рывком поднял его – он взлетел, повис и поспешил закинуть ноги на прицеп. Затем тракторист его притянул, и вот он уже стоит наверху.

– А упрись ногой… Ага, вот так. Теперь руку. – Парень затащил Катю.

– Так… Держу-держу. – Это он помог Оле.

Затем спрыгнул обратно.

– Только это… присядьте. Ну, найдешь-те, где почище. И держитесь крепко. – И закрыл борт.

Искать идеальное место в сумеречном свете Оля не стала. Просто накидала к одному борту остатки сена. Туда они и опустились. Тут же ожил трактор, забухтела труба. И прицеп мелко затрясло. Они поехали.

«А ведь действительно вышло приключение», – подумал Женя с приятной, но тихой радостью. И было интересно, тяжело и даже страшно. И совсем не скучно. Красиво и необычно. Может, чересчур громко. Но зато теперь было тихо. Нет, трактор звучно ревел и пыхтел, прицеп грохотал, подскакивая и покачиваясь. И все же было тихо. Спокойно и как-то по-родному.

Закат миновал свой пик и медленно стягивал с неба огненные краски. Они еще бегали по Женькиному лицу. И по усталым, задумчивым лицам Кати и Оли. Наверное, мы запомним их навсегда, мелькнула мысль, эти лучи, оттенки, обагренные языки умирающего костра. Золоченные крылья феникса, которому миллиарды лет.

Женя уснул. И снилось ему что-то, но было слишком темно. Вроде угли, подхваченные вихрем. Или лава, выползающая из мглистых трещин. И земля дрожала, а небо было черное-черное, а звезды пропали. Когда землетрясения смолкло, он проснулся. Его пихала Катя. Оля стояла у опущенного борта и опускала сумку.

Слезла Оля, слезла Катя, затем и он плюхнулся кроссовками в грязь. И тут же вспомнил, хотя и не забывал, что в деревне заканчивались и плиты. Только земля и трава.

– Спасибо большое, – поблагодарила Оля.

– Спасибо. Спасибо, – промямлили Катя и Женя. Наверное, она тоже успела уснуть.

– Да ничего, – улыбнулся парень, подняв борт. – Ну, счастливо.

Чуть помялся, посмотрел вниз по улице. Потом добавил:

– Вам, значит, вверх. А я вот… я там, тут рядом тоже… Мне налево. Я это… Артем Я.

– Ой! Да, точно, – спохватилась Оля. – Артем? Хорошо… Ольга.

– Жен… – раскрыл было рот Женька, но Катя пихнула его в живот.

– Ну, будем знакомы, – парень махнул рукой, кивнул чуть и направился шустро в кабину.

Трактор снова затарахтел. А они почавкали по грязи в сторону дома.

Шли долго, но не далеко. Держались за руки, поскальзывались, ругались. Перешагивали, перепрыгивали лужи или переходили по доскам. Вскрикивали, но не падали. И смеялись.

А когда показался заветный бело-голубой забор, когда свернули к знакомым лазурным воротам, когда стали счищать грязь с подошв о скобель, вдруг лязгнул засов и дверь в воротах распахнулась. И выбежали к ним Лариса и Таня. Налетели на Олю, стиснули в объятиях. А за дверью во дворе причитала и махала руками бабушка. И дядя Юра стоял, улыбаясь, на дорожке к дому. Из окошка выглядывал маленький Сашка.

Лариса и Таня, сестры из Комсомольска, потащили блудных родственников домой. Бабуля заспешила по дорожке, зазывая в дом и повторяя что-то про жаркое и пироги. Затолкала Юру и выбежавшего на крыльцо Сашу обратно. Под веселое сестричье разноголосие.

Женек, последний в этой процессии, закрыл дверь, повозившись с высокой для него ручкой засова, прошел по дорожке, поправив съехавшую от стараний лямку рюкзака, поднялся на ступеньку крыльца. И обернулся. На серой бетонной дорожке – следы. Они дошли. Они дома. Вместе.

И с кухни – через сени и по ступенькам крыльца – долетел дружный смех и тихий, но нарастающий, далекий, но понятный свист.

Наверное, будет чай. А значит, будет тепло и счастье.

Бойся мяу

Подняться наверх