Читать книгу Зимняя Перестрелка - Михаил Титов - Страница 1

Мороз пришел не ночью, а под утро, тихо и без объявления войны. Он не спустился с неба, а поднялся из самой земли, из промерзших насквозь труб теплотрасс, из глубины бетонных фундаментов. И остался, врос в городскую ткань, сделал ее хрупкой и звонкой. Воздух перестал быть воздухом, превратившись в колючую, мелкодисперсную взвесь, в ледяной туман, который не рассеивался, а висел неподвижно, от края до края горизонта. Москва проснулась в банке с жидким азотом.

Белый, слепящий лежал снег на карнизах, а внизу, в подъездных провалах, тьма густела, как смола. Улицы, еще вчера живые от вечерней толчеи, теперь пустовали, отдавая пространство этому мертвому, парящему свету. Фонари, не выключенные с ночи, горели тусклыми оранжевыми сферами, чьи лучи не пробивали мглу, а лишь обозначали сами себя, создавая иллюзию укрытия в маленьком, хорошо освещенном круге. За его пределами – белесая, безформенная пустота. Скрип. Бесконечный, раздражающий скрип подошв по утрамбованному до состояния наждака снегу. И тишина. Такая плотная, что закладывало уши.

Первое тело нашли в шесть тридцать утра во дворе дома на Третьей Тверской-Ямской. Дежурный участковый, старый Волков, совершал свой утренний обход, уткнувшись в воротник шинели, из которого торчал лишь красный от холода нос. Он почти споткнулся о него. Мужчина в дорогой, но не кричащей дубленке лежал на спине у черного входа в ресторан, лицом к свинцовому небу. Поза была неестественно спокойной, как у спящего. Если не считать маленького, аккуратного отверстия прямо в центре лба. Крови почти не было. Лишь тонкая, замерзшая алой сосулькой дорожка от виска к уху, уже припорошенная свежим инеем. Волков замер. Потом, не спеша, достал рацию. Его голос прозвучал хрипло, без эмоций, будто он докладывал о сломанной лавочке. «Вызывной. Труп. Мужчина. Выстрел, похоже, в голову. Третья Тверская-Ямская, двор между корпусами семь и восемь». Он не стал приближаться. Просто стоял и смотрел, как пар от его дыхания смешивается с общей белесой пеленой. В глазах у старика была не паника, а глубокая, усталая досада. Как будто он знал, что это начало. Начало чего-то долгого и очень грязного.

Второго обнаружили в семь пятнадцать в подъезде элитной новостройки на Котельнической набережной. Жильцу с пятого этажа, вышедшему выгуливать нервного цвергшнауцера, собака уперлась лапами в дверь, ведущую в техническое помещение под лестницей, и заскулила. Дверь была приоткрыта. Внутри, среди веников и разорванных картонных коробок, сидел, прислонившись к трубе отопления, еще один мужчина. Лицо восковое, полуоткрытые глаза смотрели в стену. На горле, чуть левее кадыка, зиял аккуратный, неглубокий разрез. Как будто провели лезвием по намеченной линейке. На пальцах не было колец, в карманах – документов. Только ключ от сейфа и дорогие часы, которые все еще тикали, отсчитывая время, уже ненужное их владельцу. Собака лаяла истошно, пронзительно, и этот лай, отражаясь от кафельных стен подъезда, был единственным живым звуком в этом ледяном склепе.

Третьего – в восемь, на парковке у гаража-ракушки в Люблино. Владелец «Лексуса», мужчина с лицом боксера-профессионала, лежал ничком на сером от реагента асфальте, прямо у водительской двери. Убийство было иным. Грязным, на первый взгляд. Два выстрела в грудь, один – контрольный, в затылок. Но детали кричали. Гильзы лежали ровным треугольником в трех метрах от тела. Стреляли не вблизи, не в запале. Стреляли методично, с уже рассчитанной позиции. И патроны были не «нашенские», не барахло с черного рынка, а матчевые, с цельнотянутой гильзой. Оружие высокого класса. Профессионал. Или профессионалы.

Информация стекалась в отдел капитана Крылова как вода в канализационный люк – отдельными струйками, холодными, безликими. Сначала – как три отдельных инцидента. Возможно, бытовуха. Возможно, криминал. Но когда оперативник принес распечатки и положил их на стол перед капитаном, тот, не отрываясь от чашки с остывшим кофе, провел толстым пальцем по адресам. Его лицо, и без того грубое, стало похоже на гранитную глыбу.

– Павел Игнатьев. Контролировал все теплотрассы от Садового до Третьего транспортного. Сдавал в аренду бомбоубежища под склады. – Палец ткнул в фото с Тверской-Ямской.

– Артем «Боцман» Семин. Его зона – коллекторы и подвалы всего Замоскворечья. Имел долю в охране нескольких стройплощадок, где копали глубоко. – Фото из подъезда на Котельнической.

– И этот… Сергей «Балу» Балакин. Держал под контролем гаражные кооперативы и старые промзоны в Люблино. Там сеть тоннелей, еще с войны. Для контрабанды.

Крылов отпил кофе. Горечь разлилась по языку.

– Все трое – не вершины. Середнячки. Но все трое – подземка. Кто-то очень хотел, чтобы они замолчали. Навсегда. Или кто-то расчищает площадку.

Он поднял глаза на дежурного опера.

– Привести всех в полную боевую готовность. Жду эскалации. Этих стреляли тихо. Следующие будут громко.

Эскалация пришла не с той стороны, с какой ждал Крылов.

В девять утра пустая инкассаторская машина «ГАЗель» с логотипом частного банка следовала по внутренней траектории от депо к офису. Маршрут был закрытый, ненужный. Деньги должны были загрузить позже. В салоне – водитель и старший инкассатор, двое ребят, обсуждавших вчерашний матч. На пустынном участке дороги у Нижегородской улицы их резко подрезал черный микроавтобус без номеров. Из него высыпали пять человек. Не в масках. В тактических очках и однотипных темных зимних куртках. Движения резкие, синхронные.

Водитель инкассаторки инстинктивно ударил по газам. Не успел.

Из микроавтобуса ударили очередь. Не в воздух. По колесам. По стеклам. Стекло превратилось в мутную, паутинистую массу. Инкассаторка дернулась, съехала в сугроб и замерла.

Люди в куртках подбежали. Не суетясь. Один прицелился в дверь. Два точных выстрела – и замок слетел. Они вытащили водителя и инкассатора, прижали лицом к снегу. Не били. Просто обездвижили.

Старший инкассатор, парень с фамилией Гордеев, лежа в ледяной каше, увидел сапоги. Не бандитские «боксеры», а армейские, с утолщенной подошвой. И услышал голос. Без эмоций, низкий, командный.

– Где груз?

– Машина… пустая, – выдавил Гордеев.

Наступила пауза. Казалось, вечность.

– Проверить.

Один из людей полез в салон. Через минуту вышел.

– Пусто.

Тот, что командовал, не выразил ни разочарования, ни злости. Просто кивнул.

– Забрать машину. Уничтожить связь.

Микроавтобус отъехал в сторону. Двое остались возле пленных. Потом раздался щелчок затвора. Гордеев зажмурился.

Но выстрела не последовало. Только шаги, удаляющиеся к заведенной инкассаторке. Он открыл глаза. Над ним стоял второй человек. Тот смотрел на него сквозь темные стекла очков. Потом, беззвучно, повернулся и ушел.

Инкассаторка рванула с места, ее забрызганные грязью борта скрылись в мгле.

Гордеев и водитель лежали еще минут пять, не веря, что живы. Потом поднялись, отряхивая с одежды снег, смешанный с химической желтизной реагента.

Сигнал о нападении и угоне пришел сразу. Ближайший экипаж ДПС, пара молодых ребят, получили приказ перехватить. Они нашли «ГАЗель» быстро – она не скрывалась, двигалась по второстепенным улицам с невысокой скоростью. Милицейская «Приора» включила «мигалку», дала гудок. Инкассаторка прибавила ходу.

Погоня была короткой и бездарной. На заледенелом повороте водитель «ГАЗели» совершил невозможное – развернул неуклюжий фургон почти на месте и пошел на таран. «Приора» не успела среагировать. Удар пришелся в бок. Металл скрежетал, стекла посыпались градом алмазов. Из смятой милицейской машины повалил пар.

Из кабины инкассаторки вышел тот самый человек в тактических очках. Подошел к «Приоре». Водитель ДПС был жив, бился в деформированной двери. Его напарник, молодой парень, Вадим, сидел на пассажирском сиденье, уткнувшись головой в подушку безопасности. Но из-под подушки сочилась темная, почти черная в этом свете жидкость.

Человек в очках посмотрел на них. Потом поднял пистолет с длинным стволом – глушителем. Два выстрела. Сухие, приглушенные хлопки, похожие на лопающиеся воздушные пузыри в упаковке. Пар из разорванного радиатора на мгновение стал розовым.

Затем он вернулся к инкассаторке. Машина тронулась и растворилась в белой пелене, оставив после себя смятый полицейский автомобиль, два тела и тишину, нарушаемую лишь шипением кипятка из пробитого радиатора и далеким, нарастающим воем новых сирен.

Капитан Крылов стоял на месте перехвата, когда туда приехал Селезнёв. Капитан не кричал. Он был тих. Страшно тих. Его массивная фигура в утепленной куртке с капюшоном казалась монолитом, вросшим в грязный снег. Он смотрел на то, что осталось от «Приоры», на пятна, уже припорошенные свежим снежком, на работу криминалистов, суетящихся, как муравьи в сахаре.

Селезнёв подошел, его ботинки скрипели в унисон с общим фоном. Он не поздоровался. Просто встал рядом.

– Мои пацаны, – наконец сказал Крылов, не глядя на следователя. Голос был хриплым, будто пропущенным через терку. – Молодой. Вадим. Жениться собирался. И его напарник. У обоих – дети.

Селезнёв молчал.

– Ограбление пустой машины. Угнали бронированную «ГАЗель». Убили моих при задержании. – Крылов медленно повернул к Селезнёву свое каменное лицо. В глазах горел не огонь ярости, а холодное, синее пламя абсолютной, беспощадной решимости. – Это не криминал. Не та методичка. Это военные. Или бывшие. И они не за деньгами пришли.

– Три тихих убийства утром, – тихо сказал Селезнёв, глядя не на капитана, а на схему, которую уже выстраивал в голове. – И один громкий, демонстративный инцидент днем. С отвлечением внимания. С избыточной жестокостью.

– Связь? – бросил Крылов.

– Подземка. Все трое убитых контролировали подземные коммуникации в своих зонах. Инкассаторку угнали в районе промзоны, где сеть старых тоннелей. Им нужна была не касса. Им нужна была бронированная машина. Для чего-то другого.

Крылов кивнул, раз-два, резко, как будто отбивая такт.

– Значит, война. Не за точки, не за бабки. За землю. Вернее, за то, что под ней. – Он оторвался от места преступления, его взгляд уперся в белесую пелену, в сторону центра. – Они начали зачистку. Мы – следующие на их пути. Приводи отделы в полную готовность. Штормовое предупреждение. Жди гостей на всех уровнях.

Он повернулся и пошел к своему служебному «Форду», тяжело ступая по снегу. Селезнёв остался стоять. Он вдыхал воздух, пахнущий гарью, выхлопами и той сладковатой, едва уловимой нотой, что остается после выстрелов – запахом сгоревшего пороха и развороченного металла. Система дала первый, неявный сбой. Тихий щелчок в морозной тишине. И теперь все ждали гула, который неизбежно должен был последовать.

А над Москвой, не обращая внимания на мелкую, копошащуюся внизу суету, по-прежнему висела неподвижная, равнодушная мгла, и звезды на темно-фиолетовом небе сверкали, как острия ледяных игл.