Читать книгу Зимняя Перестрелка - Михаил Титов - Страница 2

Ночь не принесла перемирия. Мороз лишь усилился, выжав последние капли влаги из воздуха и превратив их в ледяную пыль, которая теперь висела неподвижным, колющим занавесом. Город не спал. Город замер в ожидании. И дождался.

Первая вспышка случилась на рассвете, в районе Чистых прудов. Не просто драка или стрельба из одного ствола. Это был взрыв. Короткая, яростная очередь из автомата, разорвавшая утреннюю тишину, как брезент. Потом ответная очередь. И еще. И еще. Звук был не привычным, глухим «тюканьем» криминальных «кобр», а резким, рвущим, с характерным металлическим лязгом – калибр другой, оружие не из подпольных арсеналов. Стекла в ближайших домах зазвенели, осыпаясь внутрь комнат, где люди, просыпаясь от кошмара, понимали, что кошмар теперь снаружи, за окном, и он стреляет.

Крылов был уже на ногах, когда по рации пошел первый, перекошенный от адреналина голос: «Стрельба! Чистые пруды, угол Большого Харитоньевского! Группа лиц, человек десять! Автоматы! Есть раненые!». Он не успел отдать команду, как заговорил второй канал: «Вызов! Площадь Тургенева! Перестрелка! Стреляют из машины!». Третий: «Двор на Мясницкой! Гренады! Слышны взрывы!».

Это была не точечная стычка. Это был салют. Синхронный, яростный, по всему центру.

Крылов выбежал из отдела, втискивая голову в каску. Его люди, бледные, невыспавшиеся, но уже застегнутые на все молнии бронежилетов, грузились в микроавтобусы и патрульные машины. Лица были не испуганы, а сосредоточены. Это была их работа. Но в воздухе, густом от пара выхлопов и собственного дыхания, висело что-то еще – предчувствие. Предчувствие крови.

Колонна с мигалками, но без сирен, рванула в сторону Чистых прудов. Улицы были пусты. Желтые квадраты окон быстро гаснули, люди отползали в глубины квартир. Крылов смотрел в боковое стекло. Город мелькал за ним, как декорация к апокалипсису: белые крыши, серые стены, оранжевые столбы фонарей в молоке мглы. И тишина. Та самая, звенящая, предательская тишина, которую теперь рвали только звуки их двигателей и далекие, уже многочисленные, хлопки.

Они не доехали двухсот метров до места первого вызова, когда рация взвыла снова: «Связь! Пропадает связь! У меня… глючит…». Голос исчез в шипении и треске. Крылов схватил свой аппарат. «Прием! Повтори!». В ответ – молчание, нарушаемое лишь равномерным, мертвым белым шумом. Он переключил канал. Тот же шум. Еще канал. Тишина.

– Глушение, – скрипуче проговорил водитель, молодой оперативник Семенов, его пальцы судорожно сжали руль.

– Не глушение. Отключение, – пробормотал Крылов, выкидывая рацию на сиденье. – Смотри.

Они проезжали перекресток. На углу, высоко на столбе, висела камера видеонаблюдения с маленьким красным светодиодом. Огонек горел ровно. Внезапно он моргнул и погас. Раз. И все камеры на их пути – на фасадах, на фонарных столбах – разом превратились в слепые, черные пуговицы.

Крылов почувствовал ледяную змею, развернувшуюся у него в животе. Это был не бандитский почерк. Это была военная тактика. Ослепление противника. Первый этап зачистки.

Микроавтобус влетел на площадь. Картина, открывшаяся им, не укладывалась в голове.

Это не была уличная перестрелка в понимании Крылова. Не было толпы махающих стволами людей, неточной стрельбы, паники. Было две группы. Одна за баррикадой из перевернутого мусорного контейнера и двух легковушек, вторая – в подъезде и на балконах пятиэтажного сталинского дома. Они стреляли не просто так. Они вели огонь прицельно, короткими очередями, сменяя позиции. Один из стрелков на балконе использовал подствольный гранатомет. Свист. Вспышка у баррикады. Осколки кирпича и пластика взметнулись в воздух.

И полиция. Два патрульных «Форда» стояли в стороне, из-за одного из них вели огонь троно полицейских. Они были прижаты. Один лежал на асфальте, неподвижно, рядом с ним лужа, черная и блестящая на фоне белого снега.

– Боже… – выдохнул Семенов.

– В бой! Всех накрыть! – рявкнул Крылов, распахивая дверь еще до полной остановки.

Он вывалился на улицу, и холод ударил в лицо, но это был уже не просто холод, а смесь мороза, дыма и чего-то сладковато-металлического – запаха крови и взрывчатки. Он прижался к борту микроавтобуса, его люди рассыпались веером. Первая же очередь со стороны баррикады прошила снег в метре от него, отбросив фонтан ледяной крошки.

– ОМОН через десять! Держать их! – крикнул Крылов, снимая с предохранителя свой автомат. Его мир сузился до размеров этой площади. До черных фигур за баррикадой. До дула, высовывающегося из окна подъезда. До лежащего полицейского.

Он прицелился. Выстрелил. Короткая очередь. Одна из фигур за баррикадой дернулась и осела.

Ответный огонь усилился. Пули застучали по металлу микроавтобуса, звонко, как молотки. Стекло в лобовом рассыпалось. Семенов вскрикнул и пригнулся.

– Снайпер! На крыше! – кто-то заорал.

Крылов поднял голову. На коньке крыши соседнего дома, в сером камуфляже, сливавшемся с небом, лежала фигура. Длинный ствол. Еще один выстрел. Сухой, одинокий хлопок. Один из его людей, бежавший к укрытию, споткнулся и упал, как подкошенный. Даже не крикнул.

Ярость, густая, горячая, подкатила к горлу Крылова. Он вскочил, почти не целясь, дал длинную очередь по крыше. Снег и лед слетели веером, снайпер скрылся. Но это была не победа. Это была отсрочка.

Бой длился семь минут. Семь вечностей. Потом с ревом, нагнетая ужас, подъехали серые автобусы ОМОНа. Люди в тяжелых шлемах и щитках вывалились наружу, и пространство заполнилось еще более плотным огнем, криками команд, гулом моторов. Бандиты – если это были бандиты – не стали дожидаться развязки. Со стороны баррикады бросили дымовую шашку. Бело-желтый, едкий дым пополз по площади, смешиваясь с мглой. Когда он рассеялся, за баррикадой никого не было. Только труп того, кого убил Крылов. И следы крови, уходящие в темный провал двора.

Со стороны сталинского дома стрельба тоже стихла. ОМОН штурмовал подъезд. Выстрелы внутри. Короткие. Затем тишина.

Крылов подошел к своему раненому, тому, что лежал с самого начала. Молодой парень, лицо восковое, глаза закатились. Грудь бронежилета была разворочена не пулей, а чем-то более мощным. Кровь сочилась из-под кевлара, впитываясь в снег, создавая уродливый, красно-бурый цветок. Он был мертв.

Рядом стоял Семенов. Он смотрел на труп, потом на свои руки. Они дрожали. Не от страха. От чего-то иного. От столкновения с абсурдом. Он вытер ладонью лицо, оставив грязную полосу.

– Капитан… – голос его сорвался. – Это кто? Кто они? Откуда у них… гранатометы? И… почему они стреляли друг в друга, а не в нас? Пока мы не начали.

Крылов не ответил. Он смотрел на площадь. На развороченный асфальт, на осколки стекла, сверкающие, как бриллианты в тусклом свете, на дым, медленно стелющийся по земле. Его слух, уже отвыкший от тишины, улавливал теперь другие звуки. Далекие, но такие же – перестрелки. В разных концах. Город горел. Точечно, методично, как на гигантской карте, где кто-то соединял кровавые точки.

В голове у него, сквозь туман ярости и горя, пробивалась холодная, неприятная мысль. Семенов был прав. Бойня на площади. Две группы, вооруженные до зубов, устроили показательную бойню. Но как только появилась полиция в серьезных силах – они отступили. Скоординированно. Как по команде. И оставили им труп. Один. Как образец. Как улику.

Это было похоже не на войну, а на спектакль. На кровавый, дорогой спектакль, поставленный для одного зрителя – для них, силовиков. Чтобы отвлечь. Чтобы занять. Чтобы заставить бегать по этим точкам, тушить пожары, хоронить своих.

К нему подошел начальник прибывшего ОМОНа, майор с усталым лицом под забралом шлема.

– Крылов. У тебя тут ад. И не только тут. По всему центру. Потери?

– Двое моих. Трое раненых. Их?

– В доме трое. Все мертвы. Оружие – «Винторезы», АКС-74У с обвесом, гранаты. Не бутафория. Армейский склад.

– Опознание?

– Ничего. Лица… обычные. Но чистые. Ни татуировок, ни следов. Как болванки.

Крылов кивнул. Он подошел к трупу за баррикадой. Мужчина лет тридцати. Одежда – обычная зимняя, но новая, безликая. Руки чистые, без характерных мозолей или следов от колец. Как кукла. Он наклонился, приподнял куртку. На поясе – кобура с пистолетом, еще один магазин. И маленький, плоский трансивер. Не рация. Что-то более сложное. Он сорвал его. На корпусе – ни клейма, ни надписи. Только матово-черный пластик.

В этот момент зазвонил его служебный телефон, который он, по счастью, положил во внутренний карман. Глушение на него не подействовало.

– Крылов.

Голос начальника управления был сдержан, но в его интонациях читалась сталь.

– Антон Викторович. Картину вижу. Это уже не ЧП. Это война. Получил распоряжение свыше. С пятнадцати ноль-ноль вводится режим контртеррористической операции в пределах Садового кольца и прилегающих районов. Твой отдел – в оперативном подчинении у ФСБ. Задачи: локализация очагов, предотвращение паники, задержание боевиков. На улицах – войска.

– Понял, – глухо ответил Крылов. – А что с причиной? Кто это?

– Пока – неопределенные террористические группы. Возможно, связанные с криминальными структурами. Работаем. Твоя задача – выполнять приказы. Остальное – не твоя головная боль.

Связь прервалась.

Крылов опустил телефон. «Не твоя головная боль». Значит, наверху уже знают или догадываются, что это что-то большее, чем криминал. И предпочитают не вдаваться в детали. Просто давить. Силой. Огнем.

Он посмотрел на Семенова, который все еще смотрел на свои руки. На своих людей, перевязывающих раны, закуривающих на нервной дрожи. На ОМОНовцев, выносивших из подъезда черные мешки. На небо, белесое, низкое, безразличное.

Его первоначальная ярость схлынула, оставив после себя тяжелый, холодный осадок. Не страха. Понимания. Они вступили в игру, правил которой не знали. Противник был призрачным, тактика – нечитаемой, цель – неясной. А счет потерь уже открыт. И он рос с каждой минутой.

Он поднял с земли свой автомат. Металл был ледяным, даже сквозь перчатки. Как пруток льда.

– Семенов. Собираем ребят. Едем на следующий вызов.

– Куда, капитан?

– Туда, где стреляют. Пока они не начали стрелять в тех, кто не может ответить.

Он бросил последний взгляд на площадь, на первый снег, окрашенный в цвет ржавчины и меди. Первая кровь. Но он уже знал – она не будет последней. Это была лишь первая капля из той реки, что теперь должна была хлынуть по улицам замерзшего, ослепшего города, ставшего полем боя в чьей-то безумной, необъявленной войне.