Читать книгу Босс и Ассистентка - Мирослава Верескова - Страница 2

Машина плыла сквозь молочную слепоту. Фары выхватывали из тьмы лишь бесконечный, гипнотизирующий хоровод снежинок. За окном выл ветер, и этот первобытный звук, казалось, проникал сквозь металл и двойные стекла, заползая под кожу ледяными иглами. Внутри, наоборот, было жарко. Слишком жарко. Печка работала на полную мощность, но дело было не в ней. Источником этого удушающего, вязкого жара был мужчина, сидевший рядом со мной.

Глеб Волков. Мой персональный апокалипсис в идеальном кашемировом пальто.

Тишина в салоне была густой, почти осязаемой. Она давила на барабанные перепонки сильнее, чем перепады давления в самолете. Водитель, скала в тулупе, не произнес ни слова с самого аэропорта. Волков смотрел в окно на несуществующий пейзаж. А я… я пыталась не дышать. Потому что каждый вдох был наполнен им. Его запах – этот дьявольский коктейль из бергамота, дорогой кожи и чего-то еще, хищного и морозного, – забивался в легкие, оседал на языке, туманил мысли. Он был повсюду. В этом замкнутом пространстве не было места, где бы не пахло им. Где бы не ощущалось его присутствие.

Я сидела, вжавшись в дверь, пытаясь создать иллюзию дистанции. Бесполезно. Его бедро было в каких-то жалких десяти сантиметрах от моего. Я чувствовала его тепло даже через плотную ткань своего платья и его брюк. Это было похоже на то, как чувствуешь жар от раскаленной плиты, даже не прикасаясь к ней. И мое тело, этот мелкий, гнусный предатель, тянулось к этому жару. Я буквально ощущала, как каждая клеточка моей кожи на левой стороне тела разворачивается в его сторону, как подсолнух к солнцу. К ледяному, арктическому солнцу, которое могло только сжечь.

Мой мозг лихорадочно работал, пытаясь найти спасение в сарказме. «Еще немного, и я начну фотосинтезировать от твоего самодовольства», – хотела сказать я. Или: «Если я умру здесь от теплового удара, завещаю свою коллекцию кактусов твоему фикусу. Они найдут общий язык». Но слова застревали в горле. Язык, обычно острый, как скальпель, присох к нёбу.

Я ненавидела его. Ненавидела за то, что он превращал меня, Яну Лебедеву, специалиста по решению нерешаемых проблем и чемпионку офиса по язвительным ответам, в трепещущую амебу. Я ненавидела его власть надо мной, которая выходила далеко за рамки трудового договора. И больше всего я ненавидела то, что где-то глубоко внутри, в самой темной и постыдной части моей души, мне это нравилось. Нравился этот густой, как патока, саспенс. Нравилось балансировать на лезвии ножа между ненавистью и желанием.

Внедорожник качнуло на ухабе. Слегка. Я даже не шелохнулась. Но Волков повернул голову.

– Все в порядке, Лебедева? Вас не укачивает?

Его голос в тишине прозвучал оглушительно. Низкий, бархатный, он вибрировал в самом низу моего живота, вызывая там тугое, пульсирующее тепло.

– Только от вашей компании, Глеб Андреевич, – сумела выдавить я, гордясь, что голос не дрогнул.

В полумраке я увидела, как уголок его губ дернулся. Не улыбка. Намек на нее.

– Держитесь за меня, если нужно. Я крепкий.

Это было сказано ровным, деловым тоном. Как будто он предлагал мне степлер. Но слова повисли в воздухе, пропитанные таким густым, непристойным подтекстом, что я чуть не задохнулась. Держаться за него. О да. Я живо представила, как мои пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают дорогую ткань пиджака, пока он…

Так, стоп. Лебедева, вернись в реальность. В холодную, сибирскую реальность, где твой босс просто издевается над тобой.

– Спасибо, обойдусь, – отрезала я. – Предпочитаю держаться за что-то более надежное. Например, за ручку двери, ведущую прочь от вас.

Он хмыкнул. Этот тихий, гортанный звук был опаснее рычания.

– Боюсь, в ближайшие пару суток единственная дверь будет вести только в нашу общую реальность.

И в этот момент водитель, видимо, решил добавить драматизма в нашу пьесу. Машину тряхнуло. Не просто качнуло – ее подбросило так, словно мы наехали на небольшого, но очень упругого мамонта. Меня сорвало с места, и законы физики, эти безжалостные суки, швырнули меня прямо на него.

Мое плечо врезалось в его грудь – твердую, как каменная плита. Нос уткнулся куда-то в изгиб его шеи, и я на секунду ослепла от его запаха, теперь уже смешанного с теплым, мускусным запахом его кожи. А моя рука… моя правая рука, пытаясь найти опору в этом хаосе, сделала то, чего не должна была делать никогда.

Она приземлилась.

Прямо ему на бедро. Высоко. Очень высоко. Там, где дорогая шерсть брюк натягивалась на твердой мышце. Там, где начиналась самая интересная и, без сомнения, самая запретная территория. Эпицентр его власти.

Время остановилось. Замерло. Единственное, что двигалось – это снежинки за окном, лениво падающие в свете фар. Все звуки исчезли. Я не слышала ни мотора, ни ветра. Только оглушительный, панический стук собственного сердца.

Моя ладонь лежала на нем. Я чувствовала под пальцами каждую ниточку дорогой ткани. А под тканью… Под тканью я чувствовала его. Твердость мышц. Обжигающий жар, который проникал сквозь материю, сквозь мою кожу, прямо в кровь. Это был не просто теплый мужчина. Это был раскаленный добела металл.

Секунда. Две. Я должна была отдернуть руку. Извиниться. Съязвить. Сделать что угодно. Но я не могла. Мои пальцы словно приросли к нему. Мозг отключился, уступив место чистым, животным инстинктам. И эти инстинкты кричали не «убери», а «сожми».

И тут он двинулся. Не он сам. А мышца под моей ладонью. Она напряглась, стала еще тверже, превратилась в камень. Это было непроизвольное, рефлекторное движение. Реакция его тела на мое прикосновение. И от этого простого, крошечного движения по моей спине пронесся разряд тока, заставив соски под платьем болезненно затвердеть, а низ живота сжаться в сладком, тянущем спазме.

Я подняла голову. Наши лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Я видела свое испуганное отражение в его расширенных зрачках. Его глаза, обычно холодные, как лед, сейчас были темными, почти черными. В них плескалось что-то дикое, первобытное. Голод. Я видела, как напряглись желваки на его скулах. Как его губы, обычно сжатые в тонкую, властную линию, слегка приоткрылись. Он шумно втянул воздух через нос.

Его рука лежала на подлокотнике двери. Я видела, как он сжал его. С такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он не убирал мою руку. Не отталкивал меня. Он терпел. Боролся. С чем? С желанием швырнуть меня обратно на мое сиденье? Или с желанием сделать что-то совсем другое?

– Лебедева, – его голос был хриплым шепотом. Он прозвучал как скрежет металла по стеклу. Как предупреждение. Как просьба.

Мои пальцы дрогнули. Всего на миллиметр. Я не убирала их. Я просто позволила им чуть глубже погрузиться в податливую ткань. Я сходила с ума. Теряла контроль. И, о боже, мне это нравилось. Нравилось видеть, как этот айсберг, этот эталон самоконтроля, трещит по швам от одного моего случайного прикосновения.

– Простите, – прошептала я, и мой голос был таким же сдавленным и хриплым, как его. – Сибирские дороги. Не то же самое, что полированный паркет в вашем кабинете.

Я медленно, мучительно медленно, начала отстраняться. Моя рука скользнула с его бедра, и я чувствовала, как под ней перекатываются мышцы. Это было самое эротичное, что я испытывала в своей жизни. Это случайное, затянувшееся касание было интимнее любого секса.

Я вернулась на свое место, в свой угол. Опустила предательски дрожащие руки на колени. Но я все еще чувствовала его. Фантомное тепло его тела на моей ладони. Я посмотрела на свои пальцы, словно видела их впервые. Этими пальцами я только что касалась его. Там.

Атмосфера в машине изменилась. Если раньше она была просто напряженной, то теперь воздух можно было резать ножом. Он был густым, наэлектризованным, пропитанным невысказанными словами и неутоленными желаниями. Я не решалась посмотреть на него, но чувствовала его взгляд на себе. Тяжелый, прожигающий. Он словно раздевал меня этим взглядом, медленно, слой за слоем. Сначала пальто, потом платье, потом тонкое кружево белья…

Когда машина наконец остановилась, я выдохнула с таким облегчением, будто не дышала все два часа. Перед нами, в свете фар, вырос из темноты дом. Или, скорее, то, что в Москве назвали бы «шале в эко-стиле», а здесь, в Сибири, это была просто большая, добротная избушка из массивных темных бревен. Двухэтажная, с высокой крышей под толстым слоем снега. Из трубы не шел дым. Окна были темными.

Водитель молча выгрузил наши чемоданы в сугроб, сел в машину и, не прощаясь, растворился в снежной мгле.

И вот мы остались. Вдвоем. Посреди бескрайней, заснеженной тайги. Перед темным, холодным домом. Тишина оглушала. Было слышно только, как скрипит снег под ногами и как воет ветер в верхушках вековых сосен.

– Мило, – сказала я, обнимая себя за плечи. Мороз пробирал до костей. – Почти как в моей пражской гостинице. Только оленей не хватает. И отопления, судя по всему.

Волков не ответил. Он взял свой чемодан и мой, и по глубокому снегу направился к крыльцу. Я поплелась за ним, проклиная свои тонкие сапоги на каблуке. Каждый шаг был пыткой.

Он долго возился с замком, который, видимо, промерз. Наконец, с громким щелчком дверь поддалась. Он толкнул ее и вошел внутрь. Я шагнула за ним, и нас окутал мрак и холод. Ледяной, промозглый холод, который был еще хуже, чем на улице. Здесь пахло деревом, пылью и запустением.

Волков щелкнул выключателем у двери. Ничего. Щелкнул еще раз. Тот же результат.

– Великолепно, – пробормотала я, стуча зубами. – Неужели в стоимость сделки с «Газ-Севером» не входил счет за электричество?

Он молча достал телефон и включил фонарик. Узкий луч выхватил из темноты огромное помещение. Гостиная, совмещенная с кухней. В центре – массивный деревянный стол и стулья. У стены – гигантский камин, сложенный из дикого камня. И повсюду… шкуры. На полу, на диване, даже на стенах. Я почувствовала себя так, будто мы попали в берлогу очень богатого и стильного медведя.

– Должен быть генератор, – сказал Волков уже не мне, а скорее самому себе. Он прошел вглубь дома, его шаги гулко отдавались в тишине.

Я осталась стоять у порога, не решаясь войти дальше. Холод был какой-то всепроникающий, он забирался под одежду, впивался в кости. Я потерла замерзшие руки. Мое дыхание вырывалось изо рта белыми облачками пара.

Через пару минут Волков вернулся. По его лицу я все поняла.

– Генератор есть, – сказал он ровно, но я уловила в его голосе стальные нотки сдерживаемого бешенства. – Но в нем нет ни капли солярки.

– А… отопление? – спросила я с последней надеждой.

Он направил луч фонарика на стену, где висел современный газовый котел. На его маленьком дисплее не светилось ни одной цифры.

– Котел, как видишь, тоже решил взять новогодний отпуск. Он электрический. Нет света – нет тепла.

Я закрыла глаза. Это был сон. Кошмар. Сюрреалистический, ледяной кошмар. Я, мой босс-тиран, с которым у нас только что был момент неловкой и дико возбуждающей близости, заперты в промерзшей избушке посреди сибирской тайги. Без света. Без тепла. Без связи, потому что мой телефон, как я только что убедилась, не ловил сеть.

Я начала смеяться. Тихий, истеричный смешок вырвался из моей груди.

– Что смешного, Лебедева? – его голос был резок. Кажется, его самообладание все-таки дало трещину.

– Все смешно, Глеб Андреевич! – я развела руками, все еще смеясь. – Ваше идеальное планирование. Ваша сделка века. Ваша фраза «я крепкий, держитесь за меня». Сейчас нам всем придется держаться друг за друга, чтобы не превратиться в ледяные статуи! Это же просто комедия абсурда!

Он молчал, и только луч фонарика, дрожащий в его руке, выдавал его состояние. Он подошел ко мне вплотную. Так близко, что я снова почувствовала его тепло, которое казалось единственным источником жизни в этом ледяном царстве.

– Вы закончили истерику? – спросил он тихо, почти беззлобно.

– Почти. Дайте мне еще минуту, я дойду до стадии принятия и начну грызть ножку стула от голода и отчаяния.

Он вздохнул. Направил фонарик на камин. Рядом с ним аккуратной поленницей были сложены дрова.

– Есть камин. Есть дрова. И, если нам повезет, есть спички.

Он подошел к камину и начал шарить по полке над ним. Я следила за ним, за широкой линией его плеч, за тем, как напрягались мышцы на его спине под пиджаком, когда он тянулся вверх. В этот момент он был не всемогущим генеральным директором, а просто мужчиной, пытающимся раздобыть огонь.

– Есть! – его голос прозвучал торжествующе. Он повернулся ко мне, и в свете фонарика, который он держал под подбородком, его лицо выглядело зловеще и притягательно. В руке он держал коробок спичек. – Будет огонь, Лебедева. Будет тепло.

Он опустился на колени перед камином. Я смотрела, как он, этот человек в костюме за несколько тысяч долларов, неумело комкает какие-то старые газеты, как пытается сложить поленья. Это было до смешного нелепо.

– Вы когда-нибудь разжигали камин? – не удержалась я.

– Я разжигаю рынки и увольняю некомпетентных сотрудников. Это почти то же самое, – проворчал он, чиркая спичкой.

Спичка вспыхнула и тут же погасла. Он выругался. Тихо, сквозь зубы.

Я подошла и села на корточки рядом с ним на огромную, густую медвежью шкуру, брошенную перед камином. Ее ворс был мягким и на удивление теплым. Наше вынужденное перемирие перед лицом общего врага – холода – казалось странным и неправильным. Но сидеть рядом с ним, так близко, что наши плечи почти соприкасались, было… правильно.

– Дайте сюда, – сказала я. – Меня дед в деревне учил. Нужно сначала мелкие щепки, потом покрупнее. И бумагу не комкать, а скручивать в жгуты. Так тяга лучше.

Он посмотрел на меня. Взгляд у него был странный. Удивленный. Может быть, даже немного восхищенный. Он молча протянул мне коробок.

Наши пальцы соприкоснулись, когда я забирала его. И снова этот разряд. Короткий, но мощный. Мы оба замерли на долю секунды. Воздух между нами снова загустел, наполнился тем самым электричеством, что было в машине. Но сейчас к нему примешивалось что-то еще. Запах дыма, дерева и дикого зверя, чья шкура была под нами.

Я отвела взгляд первой. Взяла спичку, чиркнула. Маленький огонек заплясал на ее конце, отражаясь в его темных, внимательных глазах. Я поднесла его к бумажным жгутам.

Огонь занялся. Сначала робко, потом все увереннее, он начал облизывать сухие щепки. В камине затрещало. Маленький, но живой и теплый свет озарил наши лица.

Мы сидели на медвежьей шкуре перед разгорающимся огнем. Вдвоем. В замерзшем доме, отрезанном от всего мира. И я смотрела на его профиль в свете пламени, на жесткую линию его подбородка, на длинные ресницы, отбрасывающие дрожащие тени на щеки, и понимала.

Эта ночь будет очень. Очень длинной.

И вопрос был не в том, согреемся ли мы. Вопрос был в том, кто из нас сгорит первым.