Читать книгу Лифт на седьмое небо - Мирослава Верескова - Страница 1

Вечер вливался в панорамные окна «Седьмого неба» густым, как чернила, синевой. Уличные фонари внизу зажигались один за другим, строя призрачные параллели миру, который обитал здесь, наверху. Холл подъезда номер один погружался в вечерний режим – тихий, интимный, дорогой. Основной свет, холодный и безжалостный, погас, уступив место мягкому свечению шаров из муранского стекла. Их отражения лежали на отполированном мраморе «Бьянко Каррара» длинными, расплывчатыми бликами, похожими на лужицы пролитого меда. Инсталляция из бронзы и дымчатого стекла в центре теперь светилась изнутри теплее, отбрасывая на стены причудливые тени, напоминавшие сплетение ветвей или нервных окончаний. Воздух, всегда стерильный, приобрел вечерние ноты: едва уловимый шлейф дорогого табака, пряная сладость чьего-то парфюма с амброй и, как всегда, подложка – холодок металла и влажной кожи с диванов.

Первой в эту тишину ворвалась Алиса Воронова. Резкий, отрывистый стук каблуков-шпилек по мрамору разрезал атмосферу, как стеклорез. Она шла быстро, не глядя по сторонам, ее каштановые с медью волосы, уложенные в безупречную волну, даже не колыхнулись от движения. Пальто цвета ночного неба было расстегнуто, под ним мелькала шелковая блуза холодного изумрудного оттенка. Лицо, с безупречным «нюдовым» макияжем, было маской ледяного раздражения. В углу рта – почти невидимая напряженная складка. Сорвалась сделка. Не просто сорвалась – ее вырвали из-под носа в последний момент, использовав ее же собственные наработки. Привкус меди и горечи стоял во рту, и она сглатывала его, чувствуя, как напряжены ее челюсти. В ушах еще звенел голос отца из утреннего звонка: «Договор на три года? Слабовато, дочка. В твои годы я уже дивизион крутил». Сумка последней модели отстроченного дома тяжело свисала с локтя, внутри ноутбук, папка с бумагами и маленькая, плоская фляжка с коньяком – на случай «экстренной необходимости расслабить нервную систему». Она метнула короткий, оценивающий взгляд на свое отражение в темном стекле дверей – идеально. Всегда идеально. Даже когда внутри все клокотало от унижения и ярости. Ее пальцы, в матовом лаке винно-красного оттенка, с силой нажали кнопку вызова лифта.

В ту же секунду боковая дверь, ведущая из переулка, распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и Соню Мещерякову. Она влетела, как осенний лист, подхваченный ветром, едва не споткнувшись о высокий порог. Огромный бумажный пакет из художественного магазина громко зашуршал у нее в руках, из него угрожающе торчали рулоны бумаги и тюбики с краской. Другой рукой она прижимала к груди потрепанный кожаный рюкзак. Ее светлые, пшеничные волосы были собраны в пучок, из которого во все стороны выбивались непослушные пряди. На носу золотились веснушки, серо-зеленые глаза были расширены от спешки. Она опаздывала на онлайн-курс по цифровой иллюстрации, ради которого копила три месяца, и теперь ее внутренний диалог был паническим и отрывистым: «Десять минут, всего десять минут, если лифт не задержится, и интернет не отвалится, и…» Она бросила взгляд на огромные часы из черного оникса. Бронзовые стрелки, казалось, двигались с издевательской скоростью. От нее пахло кофе, акварельными красками и чем-то сладким, возможно, печеньем, которое она доедала на бегу. Увидев Алису у лифта, Соня невольно сжалась, почувствовав резкий контраст между своим видом – поношенная куртка, джинсы в краске, разноцветные носки, выглядывающие из-под кед – и этой холодной, отточенной статуей женщины. Она робко улыбнулась в пространство, но Алиса, уставившись в матово-черные двери лифта, не увидела этого.

Мужской голос, ровный, спокойный, но с невидимой стальной струной внутри, прозвучал со стороны почтовых ящиков.

«Я понимаю, Кирилл. Да, чертежи будут завтра к утру. Нет, я не считаю, что изменение концепции в последний момент – это профессионально. Но раз вы так решили… Конечно. Моя подпись? Да, она будет стоять под вашим вступительным словом. Как всегда».

Даниил Орлов стоял спиной к ним, у окна-витрины. Высокий, в темно-синем кашемировом свитере и серых льняных брюках, он был похож на часть интерьера – дорогую, безупречно вписанную деталь. Но его левая рука, сжимавшая телефон, была сведена такой судорогой, что костяшки пальцев побелели. Голос босса, самоуверенный и похаживающий, продолжал звучать в трубке, но Даниил уже не слышал слов. Он слышал лишь собственное сердцебиение, ровный, накатывающий гул, похожий на отдаленный гром. Перед глазами стоял его проект – общественного пространства у реки, с амфитеатром, дорожками, парком. Проект, который Кирилл только что назвал «милым дилетантским эскизом», перед тем как присвоить и отправить на доработку «в соответствии с коммерческими реалиями». Он медленно выдохнул, заставив мышцы лица расслабиться. «Хорошо, – сказал он тем же ровным тоном. – Обсудим завтра в офисе. Всего доброго». Он положил трубку, и лишь легкая дрожь в кончиках пальцев, когда он убирал телефон в карман, выдавала бурю внутри. Он повернулся. Его взгляд, серо-голубой, цвета зимнего неба перед снегом, скользнул по холлу, отметив двух женщин у лифта. Он автоматически оценил ситуацию: одна – жительница, статусная, раздраженная; вторая – вероятно, арендатор, творческая, торопящаяся. Ничего, что требовало бы его вмешательства. Он направился к лифту, его шаги были бесшумны на густом ковре.

В этот момент с тихим, шипящим звуком раздвинулись матово-черные двери лифта «Престиж». Открылся портал в теплый, золотистый свет. Алиса, не оглядываясь, шагнула внутрь первой, заняв позицию у дальней зеркальной стены, будто вставая на сцену. Ее взгляд скользнул по отражению, проверяя, все ли в порядке. Соня, бормоча «простите», неуклюже проскочила следом, пытаясь не задеть пакетом блестящие латунные поручни. Она вжалась в угол, стараясь занимать как можно меньше места. Даниил вошел последним, и его крупная, но подтянутая фигура автоматически встала между ними, лицом к дверям. Он нажал кнопку 27-го этажа для Алисы – она сделала это одним беззвучным движением подбородка – и 16-го для Сони, которая прошептала «спасибо». Его собственный этаж, 22-й, уже горел. Двери начали медленно, бесшумно сходиться.

Именно тогда раздался звук.

Не скрежет, нет. Сначала – глухой удар где-то глубоко внизу, как будто огромный маятник ударил в стену шахты. Затем – высокий, визгливый скрип растягивающегося металла, который пронзил тишину кабины, как ножом. Свет, теплый и рассеянный, мигнул один раз, дважды и погас, погрузив все в абсолютную, густую, бархатную тьму. Одновременно пол под ногами качнулся, дрогнул и с глухим, окончательным стуком замер. Движение, едва начавшееся, прекратилось. Их тела по инерции качнулись вперед. В нос ударил резкий, едкий запах озона и раскаленной изоляции.

Наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а звенящая, плотная субстанция, налипшая на барабанные перепонки. Она длилась, возможно, три секунды. Пять. Вечность.

Первой взорвалась Алиса.

«Что это? Что происходит?» – ее голос, обычно низкий и контролируемый, вырвался резко, почти на высокой ноте. В темноте послышался яростный шуршащий звук – она нащупывала панель управления. Последовала серия быстрых, отрывистых щелчков. Кнопки. Все кнопки подряд. «Господи, да это же невозможно! У меня нет на это времени!» Ее паника была не слепой, а яростной, направленной вовне, как атака. Она уже представляла себе срыв всех вечерних планов, неотвеченные письма, сорванный завтрашний брифинг.

Из угла, где притаилась Соня, донесся прерывистый, короткий вдох. Потом еще один. Она не говорила ничего, но звук ее дыхания – мелкий, частый, как у загнанного зверька – был красноречивее слов. Темнота сомкнулась вокруг нее плотным кольцом, стены, которые секунду назад были просторными, теперь невидимо надвинулись, давя на виски. Она зажмурилась, но от этого стало только страшнее. Внутри все сжалось в холодный, дрожащий комок. Ее пальцы вцепились в шершавую поверхность бумажного пакета.

Даниил не шевелился. Он замер, как животное, оценивающее угрозу. Его дыхание оставалось глубоким и ровным, но в полной тишине он слышал, как кровь стучит в висках. Мозг, уже отключивший эмоции после разговора с Кириллом, мгновенно перестроился. Кризис-менеджер. Режим устранения неполадок. Первое – информация. Второе – безопасность. Третье – коммуникация.

«Не нажимайте все кнопки подряд, – прозвучал его голос. Спокойный. Низкий. Негромкий, но перекрывающий учащенное дыхание Сони и яростное шуршание Алисы. – Это может сбить систему.»

Он достал из кармана телефон. Свет экрана, холодный и резкий, выхватил из тьмы фрагменты: бледное, испуганное лицо Сони с огромными глазами; резко очерченный профиль Алисы, ее брови, сведенные в гневную складку; блик в зеркале, где мелькнуло его собственное отражение – спокойное, почти отрешенное. Он нашел фонарик и включил его. Луч, как тонкий белый штык, уперся в латунную панель домофона. На ней была небольшая решетка и кнопка с пиктограммой телефона.

«Сейчас выясним, – сказал он, больше для себя, чем для них. Его палец нажал кнопку.»

Сначала был лишь шипение пустого эфира. Потом щелчок, и сквозь помехи пробился старческий, скрипучий, но удивительно четкий голос.

«Алло? Лифт «Престиж», кабина номер один? С вами Геннадий Петрович.»

«Мы застряли, – сказал Даниил, без предисловий. – Между какими этажами, не знаем. Свет погас. Есть запах гари. Состояние пассажиров… пока в норме.» Он сделал акцент на «пока», бросив быстрый взгляд в сторону Сони. Она, казалось, пыталась дышать по какой-то системе, но получалось прерывисто и неглубоко.

«Так, так, так, – послышалось в динамике, и они услышали, как на том конце кто-то тяжело вздыхает. – Я слышал удар. Реле, похоже. Или тросы… Да нет, с тросами все в порядке, я их вчера проверял. Свет отключился во всем подъезде на секунду, но восстановился. У вас, видать, свой автомат выбило.»

«Когда будет эвакуация?» – вклинился голос Алисы. Она подошла ближе, и ее парфюм – бергамот, пион, кожа – смешался в темноте с запахом страха и озона. «Мы не можем тут торчать неизвестно сколько!»

Геннадий Петрович помолчал, и в этой паузе было все, что нужно было знать.

«Видите ли, барышня, – заскрипел он с сожалением. – Вечер предпраздничный. Аварийная служба… У них все экипажи на выездах. Город-то большой. Мне только что сказали… Минимум два часа. Может, больше.»

Тишина, которая воцарилась после этих слов, была страшнее той, что была после остановки. Она была наполнена смыслом. Два часа. В этой деревянной, зеркальной коробке, подвешенной в бетонной шахте. В темноте, если не считать холодного луча фонарика в руке Даниила. С чужими людьми.

Алиса издала короткий, бессильный звук, нечто среднее между стоном и смешком. Она отшатнулась назад, и ее плечи коснулись зеркальной стены. Легкий стук. Она замерла, ощущая ледяную гладь за тонкой шерстью свитера.

Соня прошептала что-то невнятное. Потом, собравшись с духом, чуть громче: «Два… два часа?» Ее голос дрожал.

Даниил продолжал смотреть на решетку домофона, хотя голос оттуда уже смолк. Луч фонарика дрогнул в его руке, выхватив из мрака край ковра насыщенного винного цвета, в который, казалось, можно было провалиться. Он медленно перевел дыхание. Два часа. Он закрыл глаза на секунду, отсекая вспышку ярости – на день, на начальника, на судьбу, которая заперла его здесь, в самом сердце его же безупречной, выстроенной жизни, с двумя абсолютно разными женщинами и с собственной, внезапно ожившей, трещащей по швам маской.

«Геннадий Петрович, – сказал он, и его голос по-прежнему звучал ровно, как отчет. – Сообщите, когда будет какая-то информация. И… передайте, что здесь есть люди. Чтобы не забыли.»

«Как же можно забыть, – послышался ответ, и в нем мелькнула тень старомодного участия. – Держитесь, господа. Я тут, на связи. Попробую еще кого-нибудь пробить.»

Связь прервалась.

Даниил опустил руку с телефоном. Луч фонарика упал на пол, освещая их ноги: острые носы лодочек Алисы, разноцветные носки в кедах Сони, его собственные замшевые лоферы. Он повернулся, медленно переводя луч света с одного лица на другое. Алиса смотрела на него, ее глаза в этом резком свете казались бездонными, в них бушевала буря негодования и паники, которую она с трудом сдерживала. Соня щурилась, отворачиваясь, одна рука прикрывала рот.

«Итак, – произнес Даниил, и его голос прозвучал слишком громко в маленьком, душном пространстве. – У нас есть два часа. Предлагаю начать с того, чтобы не сойти с ума.»