Читать книгу Пепел между страницами. Повесть об Эрихе Марии Ремарке - Наталья Константиновна Шпетная - Страница 4
Пепел между страницами
Повесть об Эрихе Марии Ремарке
Часть первая
Конверт из Оснабрюка
4
ОглавлениеВ гостинице в Локарно Рике не спал.
Номер был чистый, узкий, с видом на тёмную улицу. В шкафу пахло лавандой и старым деревом. На тумбочке стоял телефон, похожий на чёрного молчаливого жука. За стеной кто-то кашлял. Внизу поздний портье листал газету.
Рике лежал, не раздеваясь, и смотрел в потолок.
Он думал о письме. О женщине, которая написала брату перед смертью: «Я просто устала бояться». О человеке, который спустя четверть века прочёл эти слова и пошутил о журналистах, потому что иначе, вероятно, пришлось бы кричать.
Он думал о собственном отце.
Отец редко говорил о войне. В семье знали, что он служил в железнодорожных частях, что был на Востоке, что вернулся в 1946-м худой, с больными лёгкими и привычкой чинить всё, что попадало под руку: стулья, замки, велосипеды, детские игрушки, собственное молчание. Когда Карл-Хайнцу было четырнадцать, он нашёл в ящике отцовского стола фотографию: молодые солдаты у вагона, смеются, один держит бутылку. На обороте – дата: 1942.
– Кто это? – спросил он тогда.
Отец забрал фотографию.
– Люди.
– Они живы?
– Некоторые.
– А остальные?
Отец посмотрел на него так, что мальчик понял: вопрос был задан не туда, не тем голосом и не в том возрасте.
Теперь Рике ехал к другому прошлому, чужому, но почему-то чувствовал, что оно неизбежно заденет его собственное. В Германии шестидесятых прошлое лежало под половицами каждой квартиры. Иногда оно скрипело ночью. Иногда его доставали на суде. Иногда – в письме без адреса.
Утром он позвонил в редакцию.
Начальник отдела культуры, доктор Бреннер, выслушал его с раздражением человека, которого оторвали от кофе ради реальности.
– Рике, вы в Швейцарии для интервью, а не для семейной хроники.
– Это связано с интервью.
– Всё на свете связано с интервью, если журналист не хочет возвращаться к сроку.
– Ремарк просит проверить происхождение письма.
– Ремарк просит?
Тон Бреннера изменился. Имя знаменитого писателя действовало на редакторов лучше любых аргументов.
– Да.
– Он даст запись?
– Возможно.
– «Возможно» – слово для поэтов. Мне нужен эфир.
– Если я не поеду, он может отказаться.
На другом конце провода послышалось сопение. Бреннер курил сигару и, по слухам, презирал всех писателей, кроме тех, кто уже умер и не мог сорвать график.
– Ладно. Два дня. Больше не дам. И, Рике…
– Да?
– Без глупостей. Нам не нужен скандал с частными документами.
– Понимаю.
– Не понимаете. Вы молоды. Молодые люди думают, что правда – это ключ. Иногда это граната.
Рике повесил трубку и долго смотрел на аппарат.
Потом собрал вещи.
Поезд на север шёл через Швейцарию, потом Германию. В окне менялись озёра, тоннели, аккуратные станции, поля, промышленные окраины. Чем ближе он подъезжал к родине, тем сильнее чувствовал странную перемену: пейзаж становился знакомым, но доверия не вызывал.
В вагоне-ресторане напротив него сидел толстый коммерсант с усиками и ел сосиску с таким видом, будто совершал патриотический обряд. Он заметил книгу на столе Рике – старое карманное издание «Im Westen nichts Neues».
– Ремарк? – сказал коммерсант.
– Да.
– В школе читали. Мрачный тип.
– Кто? Ремарк?
– Ну. Всё у него смерть, война, эмигранты. Немецкая литература должна быть… – Коммерсант поискал слово вилкой. – Покрепче.
– Крепче смерти?
Тот посмотрел недовольно.
– Молодой человек, я не это имел в виду. Просто надо же когда-нибудь перестать копаться.
Рике закрыл книгу.
– Где?
– Что где?
– Где перестать копаться? Если вы укажете точное место, страна будет благодарна.
Коммерсант фыркнул и занялся сосиской. Разговор умер без почестей.
Вечером следующего дня Рике прибыл в Оснабрюк.
Город встретил его дождём. Не сильным, но упорным, канцелярским. Такой дождь не падал, а оформлял присутствие влаги документально и без надежды на обжалование.
Вокзал был послевоенным, функциональным, лишённым всякой романтики. Германия восстановила многое, но восстановление редко возвращает душу зданию; иногда оно только учит стены снова стоять.
Рике снял комнату в небольшой гостинице недалеко от центра. Хозяйка, женщина с лицом, на котором жизнь оставила аккуратные, но многочисленные пометки, записала его данные в журнал.
– По делам?
– Да. Журналистика.
– А-а.
Она произнесла это так, будто журналистика была разновидностью кожной болезни, не смертельной, но неприятной.
– Завтрак с семи. Горячая вода иногда бывает.
– Иногда?
– Молодой человек, у нас теперь демократия. Нельзя требовать слишком многого сразу.
Утром он отправился по адресу, который дал Ремарк.
Фрау Вемайер жила на тихой улице в доме с чистыми занавесками и горшками герани. Ей было за семьдесят, но двигалась она быстро. Лицо её казалось высохшим, глаза – неожиданно светлыми и жёсткими.
– Вы от господина Ремарка? – спросила она, едва Рике представился.
– Да.
– Он получил письмо?
– Да.
– Прочёл?
– Да.
Она кивнула, как будто отметила выполнение давнего поручения.
– Проходите.
Квартира была тесная, но безупречно прибранная. На стене висел портрет мужчины в форме времён кайзера. На комоде – фарфоровая собачка, семейная Библия, коробка с пуговицами. В комнате пахло мылом, кофе и старой бумагой.
– Ваш отец был судебным служащим? – спросил Рике.
– Был. До войны, во время, после. Маленький человек при больших мерзостях. Таких было много.
– Он работал в Берлине?
– Некоторое время. Его переводили. Он не любил говорить.
– О письме?
– Вообще. Молчание было его единственным повышением по службе.
Она поставила на стол кофе и сухое печенье.
– Я нашла конверт после его смерти. Это было в пятьдесят втором. Но тогда я не отправила.