Читать книгу Последняя страсть Клеопатры. Новый роман о Царице любви - Наталья Павлищева - Страница 3

Как помочь, не помогая…

Оглавление

– Как бы я хотела просто править своей страной, решать вопросы о строительстве зданий и дорог, раздачи хлеба, сбора налогов, праздниках… Неужели Рим никогда не оставит меня в покое?!

Клеопатра подала Протарху прочитанный папирус. Советник, чуть покосившись, развернул его и впился глазами в текст. Написано довольно небрежно, но все же понятно. Послание было от… Кассия! Протарх снова покосился на царицу, Клеопатра стояла у двери, ведущей на большую террасу, и задумчиво покусывала губу.

Чего может хотеть убийца Цезаря от матери его сына? Гай Кассий… просил помощи!

Протарх даже ахнул, совсем с ума сошли эти римляне? Кассий предлагал вместе выступить против Гнея Долабеллы.

В эту минуту раздались шаги, оглянувшись, грек увидел входившего в комнату Аполлодора, тоже советника царицы.

– Ты посмотри, что просит…

Говорить Клеопатра и Протарх начали одновременно, грек, смущенный, что посмел перебить царицу, склонился:

– Прости, Божественная.

Клеопатра в ответ весело рассмеялась, но тут же кивнула:

– Покажи ему послание.

Два советника читали письмо убийцы Цезаря и дивились наглости римлян. Совести у них нет. Дело в том, что совсем недавно такую же помощь запросил Гней Долабелла, почти приказав царице Египта отправить ему на помощь римские легионы, когда-то оставленные Цезарем для защиты Александрии.

Гней Долабелла, зять Цицерона, был вполне достоин своего тестя. В зависимости от ситуации Долабелла так часто менял свои политические воззрения, переходя то на сторону триумвиров, то на сторону убийц Цезаря, то объявляя себя сторонником сената, что верить ему перестали все. В результате Сенат объявил Долабеллу врагом народа и внес в черный список людей, которых надлежит убить любому римлянину, кто его встретит. Теперь терять Долабелле было нечего, и он принялся отстаивать свои интересы в Сирии огнем и мечом. Но Кассий отдавать богатые земли вовсе не собирался. Марк Брут находился в Малой Азии, однако у Кассия хватало и собственных сил, чтобы защититься от Долабеллы.

Бедой Гнея Долабеллы стало то, что при сильном флоте у него было слишком мало – всего два легиона – пешего войска против восьми легионов Кассия.

Вот тогда оба и обратились к египетской царице: Кассий с просьбой прислать флот, а Долабелла просил легионы Цезаря.

Что делать? Помочь одному – значит рассердить другого. Кто бы ни выиграл это противостояние, виноватой окажется Клеопатра, тогда Египту не избежать нападения, а армия еще недостаточно вооружена и обучена. Египетская царица имела сильный флот, но почти не имела пеших воинов, кроме тех самых легионов Цезаря.

Было о чем задуматься Клеопатре.

Но прежде чем принять решение, она попросила показать на карте, где кто находится, и подробно рассказать обо всех событиях последних месяцев и даже дней в Риме. Далекий Рим по-прежнему не давал покоя Александрии. В результате в разные стороны полетели письма, а легионы Цезаря стали готовиться к выступлению. Суда тоже готовили, но уже не так спешно, ветер дул с моря, не позволяя большим кораблям выйти из бухты.

Клеопатра перехитрила всех.

– Что делать львенку, если собираются драться два больших льва? Встать на сторону любого из них опасно, он может не оказаться победителем, к тому же боюсь, что даже если мы верно угадаем, кому помогать, победитель просто слопает нас либо решит, что мы его рабы навсегда.

– Что же ты предпримешь?

– Конечно, мне очень хочется отомстить убийцам Цезаря, но Кассий прекрасно понимает, насколько я боюсь его вторжения, потому так нагл. А мы поможем… обоим! Два льва хотят драться? Пусть дерутся, чем сильнее они ослабеют, тем лучше нам.

– Но тогда любой из выигравших обвинит тебя в помощи противнику.

– А мы так поможем, чтобы никто не обиделся, но оба пострадали.

Так и было сделано. Клеопатра отправила легионы Цезаря к городу Лаодикее, где находился Долабелла. Но перед отправкой царица поговорила с командирами этих легионов, откровенно объяснив, что это их дело, на чьей стороне выступать. Кроме того, тайными тропами перед самими легионами были отправлены гонцы с… сообщением самому Кассию о подходе войск, которых можно перетянуть на свою сторону.

Долабелле отправлено сообщение о том, что легионы вышли, а египетский флот стоит в гавани в ожидании смены ветров. На подвластный Египту остров Кипр наместнику тоже отправлено сообщение о том, что помочь своими кораблями можно, но осторожно. Наместник оказался сообразительным и помог тому, кто побеждал.

А побеждал Кассий, перехвативший легионы, которые сразу перешли на его сторону.

В результате Долабеллу бросили и его собственные военачальники, не видевшие смысла в защите Лаодикеи, и он попросил своего солдата помочь свести счеты с жизнью. Тот долго уговаривать не заставил, Гнею Долабелле была отрублена голова.


Но теперь оставалась опасность вторжения войск Кассия, ведь у Клеопатры не было даже легионов Цезаря! И снова царица схитрила, она так подробно описывала Гаю Кассию ужасы неурожая и эпидемии в Египте, что у того несколько поубавилось желание срочно захватить страну. То, что Нил не разлился и в стране действительно засуха и эпидемии, подтверждали многие. Царица не стала объяснять, что средств у нее все равно достаточно, чтобы снарядить сильный флот, ни к чему об этом знать врагам, она просто выжидала.

Из Рима приходили новые сообщения, там не на шутку брал власть Октавиан. Он добился своего избрания консулом и пошел на то, чтобы заключить договор со своими врагами – Антонием и Лепидом. В Риме образовался новый триумвират – Октавиан, Антоний и Лепид. Это грозило Бруту и Кассию большим походом против них как убийц Цезаря. Тут уж не до Египта. Готовилась смертельная схватка между триумвирами, с одной стороны, и Кассием и Брутом – с другой.

Клеопатре бы заниматься делами страны, в которой действительно свирепствовали засуха и эпидемии, а ей приходилось лавировать между противоборствующими силами Рима. И делать это надо так, чтобы не навлечь бед на свою страну после победы любой из них. Но теперь она знала, на чьей стороне будет выступать. Долабелла Клеопатре не нужен, против него все равно рано или поздно выступил бы Рим, а Кассий и Брут опасны, ей бы и триумвиры не нужны, но из двух зол приходилось выбирать меньшее.

Она помогла, вернее, сделала вид, что помогает, выйдя вместе с флотом из гавани Александрии. Одного не могли понять советники: зачем отправляться вместе с войском самой и к чему брать корабли, которые способны держаться на воде до первой хорошей волны?

– Божественная, эти суда могут и до Малой Азии недотянуть, их потопит первый же сильный ветер.

– Знаю. Посади на них тех, кто хорошо держится в воде, либо просто преступников, которых не жаль утопить.

– Но ты потеряешь эти суда, они не смогут вступить в бой.

– Зато никто не сможет обвинить меня, что я не вышла в море. А если победит Кассий, то мы расскажем об утлых судах, не способных плавать.

– Но тогда зачем ты отправляешься сама?

– Уж не думаешь ли ты, что я тоже сяду на такой корабль? Зато покажу, что лично хотела участвовать в бою!


У Клеопатры снова все получилось. Кассий и Брут, прекрасно зная, что египетский флот готовится к выходу в море, отправили против него шесть десятков своих отборных судов, чтобы перехватить раньше, чем египтяне соединятся с флотом триумвиров. Но… никого перехватывать не пришлось. Как и предупреждали Клеопатру, первая же буря потопила немало ее кораблей, даже один из тех, что не был предназначен к уничтожению.

Биться с оставшимися кораблями против шестидесяти судов Кассия Клеопатра не собиралась. Теперь пришло время вступать в игру ей самой.

– Хармиона, позови Аммония.

Лекарь появился тотчас.

– Всем объявить, что царица не вынесла морской качки и страха и больна. Тяжело больна.

– Божественная плохо себя чувствует? – перепугался врач.

– Да нет же! Просто желаю отдохнуть. Надоели мне все эти триумвиры, Кассии, Бруты, Рим. Чтоб их разорвало! Просто нужен повод вернуться, не воевать же с сильным флотом Кассия! Мы возвращаемся, потому что царица больна! Понял?

– Понял, – широко расплылся в улыбке Аммоний.

– Да не улыбайся ты так, словно счастлив оттого, что я больна.

– А что сказать, чем Божественная больна?

– Укачало. Все же я женщина, бури испугалась. Пусть смеются, чем дольше они будут считать меня глупой, а Египет слабым и неопасным, тем больше у нас будет времени на то, чтобы стать сильными. Иди.

Аммоний сделал скорбное лицо и вышел.

Клеопатра тихонько рассмеялась:

– Хармиона, ты посмотри на него. Такой вид, что сейчас решат, будто я при смерти. Или уже умерла. Иди, все исправь, а то Аммоний перестарается. Ничего нельзя доверять этим мужчинам! До чего глупы.

Оставшиеся на плаву корабли Клеопатры повернули обратно к Александрии, так, потопив ненужные ей суда, хитрая египетская царица «обозначила» свое участие в несостоявшейся морской войне. Теперь в случае победы триумвиров у нее было оправдание, мол, спешила, но вы знаете… эти бури… моя болезнь…

В случае победы Кассия убедить его будет труднее, но тоже можно: вы же поняли, какие корабли я вывела, они не выдержали и первой волны, к тому же разыгранная болезнь…


– Царица, но придет время, когда триумвиры спросят, почему ты помогала убийцам Цезаря.

– Ты можешь назвать имя хоть одного египетского солдата, который поднял по моей воле оружие против Рима в последние годы?

Аполлодор вздохнул: Клеопатра права, она вела себя хитро, ни одна из трех сторон не могла упрекнуть ее ни в нежелании оказать помощь, ни в том, что эта помощь была кому-то оказана. Царица столь хитро лавировала между противоборствующими сторонами, что каждый считал, что она на его стороне. В то же время Египет так и не помог никому. Зачем тратить деньги и складывать головы своих солдат, даже если это наемники, ради Рима, вышвырнувшего ее прочь?

Клеопатра вернулась к делам в своей стране. На всякий случай она почти два месяца разыгрывала тяжелую болезнь, выжидая, как повернут дела в противостоянии триумвиров и убийц Цезаря. Победили триумвиры, Кассий и Брут покончили с собой, не желая принимать позор поражения.

Теперь оставалось ждать, как разберутся между собой триумвиры. Царице уже донесли, что никакие договоренности между собой не ослабили их ненависть друг к другу. Марк Антоний никак не мог простить Октавиану предпочтения, отданного Цезарем. Что будет, если и они сцепятся между собой и тоже потребуют поддержки? Тут бурей или морской болезнью не отговоришься.

Время, время, безжалостное время! Оно текло так быстро, что приводило в отчаяние. Клеопатре казалось, что остовы новых судов, которые строили в гавани Александрии, растут немыслимо медленно, она каждый день терзала советников:

– Я не понимаю, они работают или нет?!

– Работают, Божественная. Быстрее нельзя. Просто судов слишком много. К тому же это новшество…

Аполлодор говорил о таране – мощнейшем вооружении новых кораблей Египта.


Нет, Антоний неисправим! Недаром Цезарь не оставил ему Рим. Клеопатра, которая сначала была просто в гневе из-за решения своего любовника, со временем все больше и больше понимала гениального Цезаря. Как ни больно, но она вынуждена признать, что даже отстранение ее и Цезариона от наследства в Риме тоже разумно. Но сейчас ее мысли занимала не обида на Цезаря, та утихла, а поведение Марка Антония.

Триумвиры, наконец, сумели договориться. Октавиан получил Рим и Запад, Марк Антоний – Восток. Лепид не получил практически ничего, потому что провинция Африка с разрушенным Карфагеном – одни слезы, а не владения. Но его подозревали в связи с Секстом Помпеем, потому Лепид счел за лучшее не протестовать, боясь попросту попасть в черный список и потерять саму жизнь. Разумно.

И вот теперь Леодор, остававшийся в Риме ради своевременного оповещения Клеопатры о происходившем там, сообщал, что Сенат признал Цезаря богом, а Октавиана сыном бога! Насчет Цезаря Клеопатра была согласна, умнее Гая Юлия у Рима человека пока не было, не считать же равным ему болтуна Цицерона? А вот об Октавиане она не знала почти ничего, как ни старалась. Даже для самих римлян этот мальчишка оставался просто загадкой, хотя после убийства Цезаря прошел уже не один год.

Что же сделал в ответ Антоний? Марк отправился в свои владения, и в Эфесе его объявили новым богом – Новым Дионисом. Неплохо быть сыном бога, но почему бы не стать им самим, пусть не Зевсом или Юпитером, но Дионисом-то можно?

Греки быстро нашли божественные корни у своего нового правителя и признали его Дионисом. Получалось, что Марк Антоний на голову выше Октавиана, ведь он встал вровень с Цезарем? Конечно, в Риме так не считали, но Антония это беспокоило мало, он удалился из Рима вовсе не за тем, чтобы жалеть о Вечном городе. Дионис бог веселый, любитель пиров и развлечений, этот образ весьма подходил Антонию, а загадывать далеко вперед он не собирался.

Но Клеопатру беспокоило не это. В Эфесе в храме Артемиды находится Арсиноя, такое близкое соседство нынешнего правителя Восточной части Римской империи и опальной сестры царице очень не нравилось. Мало ли что взбредет в голову жрецам храма Артемиды. Ну почему Цезарь тогда не уничтожил проклятую Арсиною и не позволил сделать это ей самой?! Клеопатра кусала губы от досады, вот чем она должна была в первую очередь озаботиться после возвращения из Рима! Нужно было уничтожить сестру-соперницу, а не заигрывать с александрийцами. Царица ничуть не сомневалась, что горожане легко предали бы свою правительницу, появись у них другая с обещаниями больших благ и послаблений.

Но пока оставалось только следить за триумвирами и надеяться, что Антонию ни к чему Арсиноя.


Однако чем больше Клеопатра размышляла над опасностью, которую таит в себе соседство Марка Антония и Арсинои, тем больше волновалась. Нужно поговорить с Пшерени-Птахом – верховным жрецом храма Птаха в Мемфисе. Это ее многолетний наставник и советчик, Пшерени помогал еще отцу, даже находясь в Мемфисе, он прекрасно осведомлен обо всем, что происходит не только в Александрии, но и по ту сторону моря – в Риме. Откуда? Клеопатра таких вопросов не задавала, она понимала, что помимо общения с богами у жрецов разветвленная сеть осведомителей.

– Хармиона, прикажи принести писчие принадлежности.

Служанка-наперсница только склонилась в знак повиновения и мгновенно исчезла. Так же быстро в комнате появился раб, несущий очиненные перья, золотую емкость с чернилами и свиток папируса отменного качества. Царица не потребовала секретаря, это означало, что писать будет сама, письмо личное. Так и есть, Клеопатра собиралась просить о встрече Пшерени-Птаха, она ничего не сообщала о своих сомнениях и соображениях, просто задавала вопрос, когда жрец удостоит ее беседой. Божественная могла приехать без приглашения и даже потребовать приезда Пшерени в Александрию, но она никогда не делала такого, во-первых, потому что очень уважала своего наставника, во-вторых, ни к чему унижать жреца, а через него оскорблять божество. Была еще одна причина – дворец на мысе Лохиас имел так много чужих ушей, что Клеопатра предпочитала беседы в храме Птаха. К тому же Пшерени-Птах болел, все чаще перекладывая свои обязанности на сына – Петубаста.

Письмо жрецу было отправлено, но оказалось, что это не все новости, через несколько дней Клеопатру ждали известия похуже обожествления Марка Антония.


Жаркое марево сделало небо светлым, почти белым, нагретый воздух тяжелым грузом ложился на плечи, словно придавливая к земле. Даже в Александрии, насквозь продуваемой ветрами с моря, стояла ужасающая жара, а каково же там, в песках? Узкая полоска Нила не способна одарить прохладой всю землю вокруг, прохлада только по берегам, да и то у самой воды.

По помещениям и коридорам Большого царского дворца гуляли несильные сквозняки, почти не приносившие прохлады, потому подле сидевшей на малом троне царицы усердно работал опахалом из больших перьев ибиса мускулистый раб. Оно немного разгоняло душный воздух, принося облегчение, но Клеопатра не замечала ни духоты, ни легкого ветерка от движения опахала, ее заботил папирус, поданный советником.

Ее пронзительно синие глаза изумительной миндалевидной формы потемнели от гнева, тонкие ноздри трепетали, а губы почти сжались в ниточку. Царица была в гневе, но таком, который выказывать никому не желательно. Гневаться нашлось отчего. Один из папирусов, какие наводнили Египет, сообщал, что царь Птолемей XIII не утонул в Ниле во время битвы с римлянами, а чудом спасся, ему пришлось скрываться, опасаясь чужестранцев и собственной безжалостной супруги, но теперь он, Птолемей, законный правитель Египта, готов вернуть себе власть!

Клеопатра прекрасно помнила гибель ненавистного мужа-брата, толстого, неуклюжего, очень похожего на своего проклятого воспитателя евнуха Пофина. После битвы, в которой Цезарь сумел одолеть бунтовщиков во главе с Птолемеем XIII, она добилась, чтобы дно Нила просто прочесали и нашли тело мужа. На вопрос Цезаря, зачем ей это, ответила, что сама была бы рада, чтобы ненавистный муж-брат стал кормом для рыб, но не захороненный фараон станет прекрасным поводом поднимать бунты его именем. Цезарь удивился такой разумности своей юной подруги, тело Птолемея действительно нашли и торжественно похоронили. Но и похороненный, он все равно дал повод выступать против нее.

В том, что это самозванец, у Клеопатры не было ни малейшего сомнения, она видела тайный знак, указывающий посвященным на принадлежность человека к семейству фараонов, однако она не могла объявить это во всеуслышание, никто не должен знать эти тайные знаки, иначе они станут бесполезны. Даже жрец знал всего один – Пшерени-Птах.

Плохо, что такие воззвания якобы спасшегося царя появились вообще, это означало, что либо в Кемете нашлись не верящие в ее силу, либо кто-то очень сильный извне пытается посадить на трон своего человека, устранив ее саму. Второе волновало Клеопатру значительно сильнее. С недовольными в стране она сумеет справиться, достаточно Пшерени-Птаху объявить, что это самозванец, а другим жрецам поддержать, и человек быстро найдет свой конец, возможно даже, как тот, за кого пытается себя выдать, – в водах священного Нила. Хорошо бы скормить мерзавца крокодилам…

А вот покровителей извне стоило опасаться, и не из-за глупца, который заявляет, что он фараон и называет страну греческим названием! Возможно, появление этого глупца просто разведка того, как поведет себя царица. Если испугается самозванца, выдающего себя за чудом спасшегося царя, который совершенно точно погиб и похоронен, значит, против нее можно выставить куда более сильную противницу – царевну Арсиною. Арсиноя была и оставалась головной болью царицы Египта.

Сколько раз Клеопатра умоляла Цезаря казнить мятежную царевну! Но диктатор почему-то не только оставил ей жизнь, но и, проведя в позорном шествии во время своего триумфа по улицам Рима, позволил укрыться в храме Артемиды в Эфесе. Такое поведение любовника приводило Клеопатру в бешенство. Зачем оставлять такую опасность для нее?! Или Цезарь настолько не доверял, что предпочитал иметь запасной вариант для трона Египта?

Но Цезаря нет на свете, а Арсиноя жива. Мало того, сообщили, что жрецы храма помогли ей бежать! Что будет, если и она заявит права на свое место на троне? Нет, Арсиноя имела право на царственный урей только после самой Клеопатры, но объединившись с самозваным Птолемеем и получив поддержку триумвирата Рима, царевна вполне могла претендовать на власть. Куда при этом денется сама Клеопатра и ее сын Цезарион, гадать не стоило.

– Где они?

Протарху не нужно объяснять, о ком задан вопрос, он все прекрасно понял сам.

– Он был в Финикии, в Араде, сейчас ищут. Ее тоже ищут.

Царица резко поднялась с трона, раб едва успел убрать опахало, чтобы оно не задело лица Божественной. Разрезы по бокам ее изумрудного цвета платья от движения раскрылись, на мгновение обнажив красивое бедро, Протарх с усилием заставил себя отвести взгляд от совершенной фигуры Клеопатры. Нет, лучше живым любоваться царицей издали, чем потерять голову, только побывав в ее объятиях.

Клеопатра отошла к окну и остановилась, наблюдая за чем-то во дворе. По звукам, доносившимся оттуда, было понятно, что наследник осваивает науку боя. Раб послушно без напоминаний переместился следом, но движения его опахала стали медленней, это тоже было обычным – от окна немного тянуло ветерком. Тонкая ткань облегала точеную фигурку так, что царица выглядела статуэткой, изваянной умелой рукой скульптора. Хотя чему дивиться, ее ведь изваяли боги…

Протарх вдруг подумал о трудном положении царицы, но не из-за объявившегося самозванца, а из-за отсутствия мужа. Клеопатра не может выйти замуж ни за кого из египтян, все они ниже родом, нужен мужчина царского рода. Можно было бы найти и такого, но тогда он станет фараоном, а она при нем всего лишь супругой. Законы Египта таковы, тут ничего не поделаешь. Власть передается по женской линии, но царица не может править сама, она обязана выйти замуж и… уступить трон супругу. Либо править до совершеннолетия сына, как сейчас делает Клеопатра. Но Клеопатра отдавать власть никому не собиралась, а Цезарион пока мал.

Именно из-за этого закона, не желая привлекать на трон чужих, фараоны испокон века женились на своих сестрах, это привело просто к вырождению одной династии за другой. Достаточно вспомнить фараона, имя которого даже запрещалось произносить из-за его попытки реформировать веру в стране, – Эхнатона. Протарх был греком, а потому знал то, о чем сами египтяне боялись говорить вслух. Он знал, что фараон-вероотступник внешне был настоящим уродом.

Но сейчас Протарх задумался не о несчастном всеми забытом уродце Эхнатоне, а о красавице Клеопатре. Собственно, черты ее лица красивыми не мог бы назвать даже самый большой льстец, но бездна обаяния царицы заставляла забывать о множестве недостатков внешности. А какая у нее фигурка… загляденье! Но мужа нет. И вдруг у Протарха мелькнула немного шальная мысль: а что, если ей выйти замуж за самозванца, поставив ему условие, чтобы не лез в управление государством ни в каком виде? Если тот молод и силен, то вполне мог бы стать мужем царицы, только нужно добиться от него послушания.

– Божественная… что делать, когда самозванца поймают? Привезти его к тебе?

Не только Протарх прекрасно понимал мысли Клеопатры, та разбиралась в стиле мышления своего советника не хуже, царица насмешливо фыркнула:

– Казнить там, где его поймают! Мне не нужен самозванец, даже если он божественно красив и силен.

– Но…

Протарх не успел сказать о возможности объявить самозванца ее мужем в обмен на клятву быть послушным.

– Никаких «но»! Иначе завтра здесь выстроится очередь из желающих побывать в моей постели. Птолемеев окажется столько, что меня назовут проституткой, попытайся я решить с претендентами все мирно. Только жестокость может сейчас пресечь появление новых царей, вынырнувших из Нила. – Глаза обернувшейся от окна царицы насмешливо блеснули. – Он не сам решился на такую дерзость, за ним стоят те, кто испытывает мою уверенность в своих силах. Найти и уничтожить, причем достаточно жестоко, с объявлением, что своим самозванством он оскорбляет не только меня, но и всю династию и весь Кемет!

Она вернулась к трону, но садиться не стала, немного постояла, задумчиво глядя в никуда, потом вздохнула:

– Я больше боюсь Арсиною. Если она договорится с триумвирами, они могут найти ей нового Птолемея и выдать замуж. Тогда мне будет гораздо трудней. – Голос царицы стал глух. – Найти ее и убить, но тайно. Мне привезти кожу, вырезанную на уровне копчика.

Она больше ничего не стала добавлять, и без того выдала слишком много. Но Клеопатра знала, что иначе сейчас просто нельзя, убить Арсиною, не убедившись, что ее не подменили, значит, сделать все бесполезно.

– Голову можете не привозить, я не люблю тухлятину, достаточно кожи.

– Как велишь, Божественная…

– Распорядись подать носилки и приготовить малую ладью. Мне нужно к Пшерени-Птаху.

– Ты можешь подождать его в своем дворце. Суда Пшерени-Птаха идут с верховьев Нила и сегодня будут в Александрии.

– И ты молчал?!

– Мысли Божественной были заняты другим.

– Хорошо, проследи, чтобы не было задержек.

Клеопатра сделала знак, разрешающий советнику удалиться. Протарх сделал это с явным сожалением, он давно был влюблен в свою царицу, хотя не позволил бы себе даже дерзкой мысли. Протарх хорошо понимал, что за дерзкими мыслями следуют дерзкие слова и даже дела, за которые можно поплатиться головой. Советник предпочитал любить Клеопатру платонической любовью, имея голову на плечах целой.

Царица об этом знала и ценила способность Протарха обуздывать самого себя. Она тоже предпочитала иметь умного грека советником долгие годы, чем любовником на одну ночь. Любовника можно найти, а вот такого преданного советника вряд ли, потому царица никогда не позволяла себе даже жеста, могущего соблазнить грека. Пусть живет и думает, для постели есть другие, более глупые.


Протарх шел по коридорам огромного дворца и размышлял о царице. О ком же еще он мог думать? Не впервые женщина правила Египтом, у страны уже были фараоны в женском обличье, одна великая царица Хатшепсут чего стоила, но впервые женщина не просто прислушивалась к советам своих министров, а сама диктовала им линию поведения. Конечно, ни один правитель не сможет управлять без мудрых советников, только далеко не все умеют выслушивать советы.

Клеопатра замахнулась высоко, так высоко, что Протарх начал беспокоиться, чтобы царица не свернула свою прелестную шейку. Когда эта девчонка соблазнила Цезаря и родила от него сына, советник только посмеялся: и Клеопатра думает, что достаточно заполучить мужчину в спальню и родить ему наследника, чтобы он стал покорным рабом. Наверняка Клеопатра была в этом уверена. Но Цезарь не обычный мужчина, постель не сделала его рабом египетской царицы, мало того, после гибели ее покровителя Клеопатре пришлось почти уносить ноги из Рима и с горечью убедиться, что в завещании Цезаря ни их сын Цезарион, ни она сама даже не упомянуты! Цезарь не стал ради женщины, пусть даже такой необычной, нарушать законы Рима.

Клеопатра вернулась из Рима, словно побитая собака, на нее было больно смотреть, многие противники царицы воспрянули духом, надеясь, что уж такую победить будет нетрудно. Вот тут царица и показала себя! Протарх не сомневался, что повзрослела она именно тогда – по пути из Рима в Александрию. Уплывала самоуверенная девчонка, вернулась умная женщина. Пока она еще не стала мудрой, на это нужно время, но советник знал, что Клеопатра непременно станет мудрой. Только бы до этого времени не натворила дел.

В Риме у нее была мечта вместе с Цезарем покорить весь мир. Вместе они смогли бы, но беда в том, что Цезарь едва ли желал этого же. Нет, он хотел покорить мир, используя в том числе мощь египетской армии, но вряд ли намеревался делать это вместе с египетской царицей. Был очарован ею? Да. Любил? Наверное. Но равной себе в качестве правительницы не признавал. Не потому, что считал глупой или недостойной, скорее загвоздка в другом – умудренный годами и опытом Цезарь лучше Клеопатры знал, что власть не терпит дележа, даже неравного. Или все, или ничего. Клеопатра тоже хотела все и в результате не получила ничего.

Протарх уважал царицу за то, что она сумела не пасть духом совсем, взялась за ум и занялась делами собственной страны. Одна беда – как и другие Птолемеи до нее, Клеопатра не знала Египта за пределами Александрии. Она плавала по Нилу, освящала его разлив, посещала священного быка Аписа, подолгу беседовала со жрецом Птаха в Мемфисе Пшерени-Птахом, ходила в египетские храмы… но все равно оставалась гречанкой на троне Кемета. Может, потому она старалась заручиться поддержкой Александрии, добавляя ее жителям льготы.

Александрия не Египет, в этом городе, нарочно созданном Великим Александром для власти, жила такая смесь разных народов, что иногда диву давались даже видевшие виды купцы. В Александрии можно услышать речь со всех концов земли, город много богаче и лучше организован, чем великий Рим, одна беда – за ним нет единой страны. Александрия сама по себе, остальная страна сама. Почему Пшерени-Птах не объяснил этого царице? Или объяснял, но та не хочет понять?

Подумав об этом, Протарх решил, что ему самому надо поговорить с мудрым жрецом, прежде чем тот пойдет к Клеопатре. Советник даже себе не признавался, чего же боится больше всего. А боялся он, что строптивая царица ввяжется в борьбу за власть над Римом даже без Цезаря. Это будет гибельно для Египта. И для самой Клеопатры тоже. Пшерени-Птах должен это понимать, с ним обязательно надо поговорить откровенно.

Клеопатра из тех женщин, что творят историю, такие способны на поступки, о которых остальные не могут и помыслить. Но как изменилась царица с того времени, как римлянин помог ей уничтожить Птолемея ХIII и взять власть в свои руки! Протарх ничуть не сомневался, что настоящий Птолемей XIII действительно утонул в водах Нила, Хапи, как называли его египтяне. Он знал, о чем говорила царица, упоминая кожу на копчике Арсинои, там у настоящей царевны должна быть крошечная татуировка скарабея, знал он и об одной намеренной ошибке, которую допускали жрецы, делая такую татуировку наследникам престола – у царского жука была одна лишняя лапка. Однажды он спросил Пшерени-Птаха, не могут ли подменить в Риме царицу, ведь внешне одинаковых людей немало. Тот покачал головой:

– Нет. Даже если мне привезут мумию, я всегда буду знать, действительно ли это мумия царицы.

– Но скарабея можно вытатуировать…

– У этих Птолемеев жук особенный. Я сам делал знаки новорожденным детям.


Царица в это время размышляла о Протархе. Глава ее правительства умен и порядочен, Клеопатра вполне могла на него положиться. Конечно, она замечала взгляды советника и прекрасно понимала их значение, но ей очень не хотелось низводить Протарха до уровня любовника, это означало бы, что нужно удалить его от дел, а в качестве министра грек был куда нужнее, чем в качестве партнера для удовольствия. Выйти за него замуж царица не могла, да и не желала. Нет, муж должен быть царского рода.

Клеопатра усмехнулась: Протарх решил посоветовать ей взять в мужья самозванца, чтобы избежать проблем. Неужели он не понимает, что проблемы только начнутся? Понимает, грек умен, он все понимает, просто жалеет одинокую женщину. Царица действительно одинока, но это не повод, чтобы отступать перед противниками. Клеопатра ничуть не сомневалась, что за самозванцем стоят куда более сильные противники. Кто?

Из Рима приходили вести совсем не в ее пользу. Там снова триумвират, но фактически шла борьба между двумя – Октавианом, которого Цезарь назвал своим наследником, и Марком Антонием, который таковым был для большей части армии. Загадка, почему Марк Антоний сразу же не употребил всю свою власть и не уничтожил мальчишку, пока тот не добрался до Рима. Антоний солдафон, для него все эти хитрости неприятны, он предпочитает прямую борьбу, и лучше с мечом в руке, а противостояние с сенаторами не для него. Его только и хватило на уничтожение Цицерона, Клеопатра подозревала, что и это скорее дело рук Фульвии, чем самого Антония.

Триумвиры поделили империю, конечно, не поровну, а в соответствии с собственными силами и устремлениями. Октавиан получил Рим и западную часть, Марку Антонию досталась более богатая восточная, где он чувствовал себя уверенно, а Лепиду – провинция Африка. Пока в Риме шла борьба за власть и территории, Клеопатра чувствовала себя вполне спокойно, даже делая вид, что помогает противникам триумвирата, но теперь там успокоились, и то, что именно сейчас вдруг появился самозванец и сбежала Арсиноя, свидетельствовало о связи этих событий.

Что предпримет против Египта и его царицы Марк Антоний? Клеопатра вспомнила военачальника. Рослый, сильный, красивый, он не слишком умен, вернее не слишком искушен в хитростях политики, и слишком прямодушен, чтобы править Римом, потому и согласился на Восточные провинции. Антоний признал Цезариона сыном Цезаря, к тому же Марк обижен на Цезаря за то, что тот не упомянул его в завещании, и на Октавиана, которому досталось все, это означало, что с Антонием можно попытаться договориться.

Царица вспомнила о приезде Пшерени-Птаха. Жрец крайне редко покидал Мемфис, если он плывет, значит, что-то случилось, либо наставник что-то узнал и даже не доверяет папирусу, спешит сообщить сам. Это серьезно…


Царица очнулась от своих раздумий, хлопнула в ладоши, призывая служанок, чтобы помогли переодеться. Принимать верховного жреца храма Птаха в Мемфисе (а Клеопатра не сомневалась, что Пшерени-Птах прибыл именно к ней) негоже в домашнем облачении, но и слишком парадным наряд не должен быть тоже, Пшерени наставник и друг.

Жрец действительно торопился во дворец на мысе Лохиас, далеко выдававшемся в море, но он задержался, чтобы побеседовать с Протархом, важно было выяснить заранее настроение и замыслы царицы.


Советник встретил жреца в Алебастровом зале – огромном помещении без окон, освещаемом обычно несколькими десятками масляных ламп, стоявших на высоких мраморных подставках-канделябрах. Все они зажигались только в присутствии на троне царицы. Сейчас трон пустовал, потому лампы горели через одну. Все равно в зале светло, огонь отражался в богатой позолотой отделке, дробился, множился, конечно, не как снаружи дворца, где солнце ослепляло глаза.

Но Пшерени-Птаху не нужно яркое освещение, он бывал в этом зале, видел многочисленные алебастровые палетки с письменами и сценами из жизни богов и героев, потолок, тоже расписанный парящими в небесной вышине священными птицами, колонны из черного мрамора, мозаичный пол с весьма фривольными сценами объятий Эроса и Психеи. Пшерени очень любил и ценил жизнь во всех ее проявлениях, даже в эпитафии его обожаемой супруги Та-Имхотеп, умершей год назад, было выбито:

«Ешь, пей, упивайся вином, наслаждайся любовью! Проводи свои дни в веселье! Днем и ночью следуй зову своего сердца. Не допускай, чтобы забота овладела тобой…»

Несомненно, эпитафия была выбита с ведома самого жреца. Протарх не был вполне согласен с этими словами, но признавал, что любовь к жизни и умение радоваться всем ее проявлениям весьма достойны поощрения. Грека поражала способность египетских жрецов сочетать, казалось бы, несочетаемое. Они были весьма строги, даже аскетичны внешне и при этом легко предавались радостям любви и жизни. Огромные богатства и скромность, гаремы и воздержание, роскошные пиры и способность не есть целыми неделями…

Пшерени не исключение, скорее напротив – пример для остальных. Он стал верховным жрецом храма Птаха в Мемфисе, по сути, главного храма Египта, по воле отца Клеопатры в четырнадцать лет, не будучи даже просто жрецом этого храма. Удивителен и выбор самого Птолемея, и то, что никто не воспротивился. Взрослые, умудренные жизнью и опытом жрецы спокойно приняли мальчика в качестве главы своего храма. В ответ Пшерени-Птах возложил на голову Птолемея царственный урей фараонов Египта, это не было простым знаком благодарности, отец Клеопатры имел право на знаки царской власти, а почему Птолемею захотелось, чтобы церемонию провел юный Пшерени, не знал никто, даже сам новый жрец. Это осталось тайной.

Теперь Пшерени было 49 лет, год назад умерла его обожаемая супруга Та-Имхотеп, за годы замужества подарившая трех дочерей и только после долгих молитв и богатого украшения храма в Анехтауи, о чем попросил жреца во сне сам бог Имхотеп, сын Птаха, родила долгожданного сына. Мальчика назвали Имхотепом, а прозвище дали Петубаст. Несмотря на то что он был еще совсем юн, уже отличался недетской мудростью, и ни у кого не вызывало сомнений, что следующим жрецом Птаха станет именно сын Пшерени.

Пшерени ответил на приветствия Протарха и согласно кивнул на предложение поговорить на террасе. Ладья бога Солнца спешила завершить свой путь по небу, золотой диск уверенно уходил на запад, жара чуть спала, к тому же с моря тянул приятный ветерок, чуть шевеливший ветви деревьев и листики на кустах. У Клеопатры роскошный сад, царица очень любила его и всячески поощряла работу садовников. Сотни рабов занимались поливом и уходом за растениями, следили за чистотой и надлежащим состоянием многочисленных дорожек, скамей, фонтанов…

На одну из скамей, основательно нагретых дневным зноем, хотя и стоявших в тени, уселись жрец и советник. Протарх прекрасно понимал, что царице уже доложили о приходе жреца, но Пшерени-Птах не возражал против разговора, это значило, что повод есть, а Клеопатра слушается своего наставника из Мемфиса, она не станет протестовать против такой задержки своей встречи.

– Я скоро уйду, – Пшерени жестом остановил возражения и вопросы Протарха, – совсем уйду. Петубаст слишком молод, чтобы давать советы царице, даже боги не смогут вложить в голову мальчика достаточно мудрости для этого. Царице придется самой. Я знаю твою мудрость, потому говорю с тобой прежде, чем с ней. У Рима снова начинается неспокойный период, он затронет Египет и судьбу царицы. Она может наделать таких ошибок, которые будут стоить Египту потери независимости, а ей самой жизни.

Протарх даже вздрогнул. Хотелось спросить, откуда сидящий в Мемфисе жрец знает, что именно происходит в далеком Риме. Но советник вспомнил, что однажды задавал такой вопрос. Пшерени тогда внимательно посмотрел ему в глаза и ответил:

– Хочешь, я расскажу, как твоя мать наказала тебя в пятилетнем возрасте за обиду, нанесенную соседскому мальчику?

Этого не знал никто, Протарх не рассказывал. То, что события детства были известны жрецу, убедило советника во всемогуществе Пшерени.

Но Протарх покачал головой:

– Как ее можно удержать? Царица неистова. Но она ловко сумела не ввязаться в борьбу между сторонниками и противниками нынешнего диктатора.

И вдруг они увидели, что по дорожке к ним спешит сама Клеопатра. Царица приветствовала наставника гораздо душевней, чем делала обычно со жрецами, ее царственный вид от этого не пострадал, но было заметно, что Клеопатра рада приезду учителя. Протарх решил, что не стоит мешать беседе великих, но царица сделала знак, чтобы он остался.

– Пшерени, где Арсиноя?

Несколько мгновений жрец молчал, внимательно глядя в глаза Клеопатре. Та не отводила своих синих омутов. Что прочитал в них Пшерени, неизвестно, но он вздохнул:

– Выслушай меня внимательно, царица. Арсиноя тебе не опасна, ее уберут. Как и самозванца. Для тебя опасна только ты сама. Вспомни, что я советовал тебе перед отъездом в Рим, что говорили жрецы храма Исиды? Пока ты заботишься о Египте, пока ты думаешь только о нем, тебе будут помогать боги, у тебя все получится. Но стоит тебе захотеть большего, останешься одна, потому что пойдешь против воли богов. Ты египетская царица, Клеопатра, только египетская, не старайся завоевать весь мир, он тебе не нужен. Мало того, в попытке это сделать ты сложишь собственную голову и голову своего сына.

– Нет!

– Да. Если хочешь, чтобы урей остался на голове твоего сына, ты должна забыть о Риме, в противном случае головы просто не останется.

Клеопатра встала, нервно прошлась рядом со скамьей, при этом Пшерени удержал Протарха, чтобы тот не вскочил и не забегал тоже. Царица не обратила внимания на то, что мужчины сидят, хотя это было вопиющее нарушение любых правил и законов. Немного постояла, снова села.

– Цезарион – сын Цезаря, он должен стать правителем Рима, а не Октавиан!

Голос Пшерени стал насмешливым:

– В Риме власть передается по наследству?

– Нет, выбирают…

– Цезарь завещал своему приемному сыну власть над Римом или свои богатства?

Царица недоуменно уставилась на Пшерени. Видно, эта мысль даже не приходила ей в голову.

– Богатства. Римляне выбрали Октавиана консулом.

– Даже если бы Цезарь признал Цезариона сыном и завещал ему свои деньги, разве римляне выбрали бы твоего сына править?

– Нет.

– А тебя?

– Я чужеземка.

– Так в чем же ты обвиняешь Цезаря? К чему Цезариону богатства его отца, чтобы с ним воевали, пытаясь отобрать?

– Но я хочу, чтобы он наследовал славу отца и…

Клеопатра была явно растеряна. Она вдруг поняла, что вся обида не стоила и легкого дуновения ветерка. Даже признай перед всем Римом Цезариона в качестве своего наследника, Цезарь ничего не изменил бы. Рим не признал бы полукровку своим диктатором и консулом не выбрал бы. К тому же долгов у Цезаря оказалось больше, чем наследства, Октавиану пришлось распродать свое имущество и даже имущество матери, чтобы расплатиться с этими долгами. Ходили слухи, что много прикарманил Марк Антоний и отдавать вовсе не собирался. Получалось, что Октавиану наследство принесло только заботы и возможность стать консулом, но никак не доходы и не саму власть.

Вспомнив о долгах и необходимости потратить состояние, чтобы с ними расплатиться, Клеопатра тихонько хихикнула. Да уж, такого наследства Цезариону не нужно, а на иное нечего и рассчитывать.

– Что мне делать? Арсиноя бежала из храма, в Сирии объявился самозванец. Триумвиры договорились между собой, кто знает, не захочет ли Марк Антоний прибрать к рукам Египет?

– Арсиною не бойся. С самозванцем ты справишься сама. А с Марком Антонием будь осторожна. Не заиграйся. Я скоро уйду в страну Запада вслед за Та-Имхотеп, мой сын слишком юн, чтобы давать тебе советы, хотя ты их все равно не слушаешь. Прежде чем предпринять что-то, подумай хорошенько и вспомни мои слова. Я нарочно говорю в присутствии Протарха, он будет тебе напоминать об этих словах, когда ты зайдешь слишком далеко, только не прогоняй от себя советника и не злись на него.

Последняя страсть Клеопатры. Новый роман о Царице любви

Подняться наверх