Читать книгу Ослепительный зверь - Наталья Резанова, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

– И граппы теперь днем с огнем не сыщешь! А нынешние, с позволения сказать, сомелье, даже не знают, что это такое!

– Ну, Екатерина Аркадьевна, – со всей возможной вежливостью сказал Костров, – если в наше время самая большая ваша проблема – отсутствие в продаже граппы, я вам завидую.

От Сасагоновой – она предпочитала именовать себя на псевдонародный лад Катериной – можно было ждать в ответ чего угодно. То, что женщина в ее возрасте и статусе во весь голос способна рассуждать о преимуществах тех или иных алкогольных напитков – и где? – свидетельствовало за себя. Она, например, вполне могла разразиться речью, что работникам сферы культуры более пристало пить граппу, чем ракию или чачу, не говоря уж о родном самогоне. Но она только широко улыбнулась, показав щучью пасть.

– Да пожалуйста, завидуйте…

Кострова передернуло. Эта женщина раздражала его по факту существования. Не говоря уж о манерах и внешнем виде – любая одежда выглядела на ней так, будто была куплена на блошином рынке, даже если эта блошка располагалась в Париже или Барселоне. Впрочем, это чувство определенно возникло после того, как литературно-краеведческий музей, коим заведовал Костров, волею местных властей перевели из ведения городских структур в областные. До этого он с Катериной Сасагоновой, директрисой музея-заповедника «Медвежий Дол», в городе появлявшейся не так часто, почти не пересекался и тем более не конфликтовал. Увы, нынешняя печальная ситуация, когда музеи не могли существовать без дотаций от властей, а дотации эти с каждым кварталом таяли, превратила их в естественных соперников, чтоб не сказать хуже.

Забормотал коммутатор, и секретарша, сидевшая, уткнувшись в экран компа (наверняка зависает во вконтактике или чем-то подобном), вышла из транса.

– Павел Иванович вас примет.

П. И. Гонобобель, заместитель областного министра культуры, полковник ракетных войск в отставке (хотя говаривали, что будто бы служба Гонобобеля была интендантской, но может и врали), пересидел не меньше пяти министров культуры – с тех пор, как в области вообще завелись министры. Под него копали, но безуспешно. Этот лысый толстячок с кустистыми бровями был в своем роде феноменом – он не присваивал казенных денег. Зато и к выделению денег нуждающимся относился так, словно их тянут из его собственного кармана, и цеплялся за них до последнего. Если Катерина напоминала Кострову щуку, то Гонобобель – бультерьера, и порою Кострову приходила мысль – лучше бы П. И. был хапугой, проще было бы договариваться.

Разумеется, он выдаст грант – если выдаст – только под один проект. Кто помоложе и поглупее, полез бы вперед, но нет – пусть сперва Катерина устраивает цирк с конями, а Костров посидит и подождет.

Головною болью местных чиновников от культуры Медвежий Дол и его директриса стали в конце прошлого тысячелетия. Тогда в сферах почти заоблачных свершилась перекройка территориальных границ, в результате чего от сопредельной Черемисской Автономной республики отчекрыжили целый район и пришили к Итильгородской области. По той причине, что этот район, а до того уезд, всегда принадлежал к Итильгородской губернии, и черемисам его подарили только после войны. А имелись там, помимо лесов и буераков, свойственных всему региону, пароходная пристань, приписанная к райцентру Великая Синь (в прошлом – образцовый совхоз имени красной революционерки Марьяны Берг) да музей писательской династии Медвежих. Одновременно он являлся усадьбой-заповедником князей Длиннопястых. Князья эти сидели в тамошних лесах с незапамятных веков, но со временем захудали, их вотчина Великая Синь, тогда еще богатое торговое село, еще в середине ХIХ века была продана государству, а из всех имений осталась только деревенька Медвежий Дол и господский дом. Последний отпрыск княжеской фамилии, однако, сумел продвинуться на литературном поприще и снискал определенный успех как сатирик и критик Дмитрий Медвежий. После революции он не только выжил, но и сумел сохранить за собой имение, представив новым властям свидетельство о том, что никакой он не классово чуждый князь, а приемыш, рожденный от кухарки Матрены Степановой и заезжего студента Матвея Зинзивера. Определенную роль сыграла и охранная грамота, выданная Медвежему со всем семейством легендарной комиссаршей Марьяной Берг. Она со своими ушкуйниками и жителями Великой Сини обороняла окрестности от белочехов, сумевших прорваться сюда из Сибири.

Дмитрий Медвежий после этих бурных лет переквалифицировался из сатириков в детские писатели и стал в этой области весьма знаменит, главным образом как автор любимой многими поколениями детей сказки «Зеленая Бабушка».

Потомки Медвежего также вошли в историю литературы. Сын Никита тяготел к военно-морской тематике и создал монументальную эпопею «Линкоры и броненосцы», но главным образом был уважаем читателями как военный корреспондент. Он был приписан поначалу к Северному, а потом к Балтийскому флотам, и газеты с его репортажами в военные годы буквально рвали из рук. В конце 50-х он скоропостижно скончался от болезни сердца. Внучка Флора, взраставшая в тени знаменитого деда и безупречного отца, сумела найти свою нишу в отечественной культуре и даже в определенный период затмила славных предшественников. Она стала активной диссиденткой, выпускала машинописные журналы, где всячески клеймился кровавый большевистский режим. Дабы не упрекнули авторессу, что режим оставил в ее распоряжении княжеское имение, Флора Никитична в доме не жила, объявив его музеем. А себе приспособила под жилье дровяной сарай. Все книги Ф. Н. Медвежей выходили за рубежом и по понятным причинам не приносили ей дохода. Она жила на наследственные отчисления с переизданий детских книг деда и «Линкоров и броненосцев». После того как рухнула ненавистная Флоре Никитичне власть и отчисления перестали поступать, зарубежные издатели могли бы и выплатить ей положенное, но она то ли не умела стребовать гонорары, то ли не хотела. Лишившись главной цели в жизни, она умерла.

В 90-е годы усадьба пришла в полное запустение, и только удаленность от больших городов помешала имению попасть в руки какого-нибудь нувориша. Дом тихо разрушался, пока не появилась невесть откуда взявшаяся дама с дипломом доктора филологических наук, манерами городской сумасшедшей и чудовищной хваткой.

Катерина Сасагонова добилась, чтоб дом был отремонтирован и музей вновь заработал. О том, как выбивались фонды, рассказывали легенды. Катерина непостижимым образом вырвала у иностранных издателей пресловутые гонорары Флоры Никитичны. Разумеется, не сразу. Те утверждали, что не извлекали из публикаций сочинений диссидентки коммерческой выгоды, наоборот, вкладывали в это предприятие собственные средства, и вообще неизвестно, кто кому обязан платить. Тут пошли какие-то мутные разборки между теми издателями и некоторыми зарубежными фондами, утверждавшими, будто средства издатели вкладывали, но вовсе не свои, и при этом часть сумм, выделяемых спонсорами, присваивалась. Начался скандал, чем Катерина и воспользовалась. Может и не все положенное, но часть денег она получила.

В последующее десятилетие имя Флоры Медвежей перестало котироваться на книжном рынке. Зато вновь стали активно издаваться книги деда и отца Флоры. «Зеленая Бабушка» по-прежнему пользовалась популярностью, да и у «Линкоров и броненосцев» имелись почитатели. И это, доказывала Катерина, вырывая дотации у областных властей, делает Медвежий Дол привлекательным для туристов. И действительно, туристы приезжали, но только в летний период, когда непроходимые дороги очищались от снега, а у пристани Великой Сини вновь останавливались пароходы. В последние кризисные годы всего этого было недостаточно для нормального функционирования музея, однако Катерина развила бурную деятельность. Она быстро смекнула, что времена тучных коров прошли, культурные программы рушатся быстрее песчаных замков, а за слово «гуманитарий» могут запросто дать в глаз. Что ж, принципов у нее не было. Она принялась торговать усадьбой, сдавая ее под различные торжества и официальные конференции. В ход пошли не только литературная слава Медвежих, но и княжеская история Длиннопястых, благо это вновь было в ходу. Затевались самые дикие фестивали и выставки, вроде той, о которой она теперь вещала Гонобобелю. Экспозиция носила завлекательное название «Бронелифчик – наше всё!» и должна была демонстрировать достижения женских доспехов и прочей дамской военной моды от Индии до Австрии.

Тут даже многоопытный Гонобобель озадачился.

– Правительство области выделяет дотации на пропаганду истории и культуры нашего края! Традиционных ценностей! При чем здесь вот это вот все? И тем более к усадьбе Длиннопястых?

– Как при чем? Зеленая Бабушка, согласно бессмертному произведению Дмитрия Медвежего, – защитница природы, наших лесов и рек. А вот это вот все, как вы изволили выразиться, вполне в русле наших исконных традиций. Алена Арзамасская! Катерина Приволжская! Марьяна Берг!

Если бы Сасагонова не вырывала у него кусок хлеба, Костров бы восхитился подобным фортелем, но перечень имен и его добил.

– Катерина – это из «Грозы»? – осведомился он. – А доспехи – чтоб топиться вернее?

– Островский все наврал про Катерину, – безапелляционно заявила Сасагонова. – Авторитетные источники рисуют Катерину сильной и ловкой женщиной, владеющей многими знаниями. Цитирую: «Как завидит Катерина-разбойница богатые купеческие суда, так и остановит их на середине реки. А потом садится на воду и на своем сарафане, без лодки и плота, плывет к тому судну, что посреди реки остановила, и заставляет купцов раскошелиться, возьмет деньги или ценности какие – и к берегу. А если хозяин заартачится и платить не станет, то Катерина на судно выходила и никому пощады не давала». Конец цитаты.

– Я понял, – сурово сказал отставной интендант-ракетчик. И правда, трудно было не понять намека. Однако полковник Гонобобель не был намерен легко расставаться с деньгами и ценностями.

– Вадим Николаевич, я вас внимательно слушаю.

Костров выложил на стол полковника папочку с документами. Ну не любят такие товарищи презентации на электронных носителях, все им на бумаге подавай – ну что ж, извольте.

– Здесь, Павел Иванович, план-проспект изданий, подготовленных сотрудниками нашего музея – как строго научных, так и популярных. Это, во-первых, сборник статей, посвященных международному значению собраний литературно-краеведческого музея, написанных нашими сотрудниками, а также представителями гуманитарных кафедр университетов и академий города. Предполагается привлечь зарубежных участников и инвесторов. Затем каталог библиотеки музея, с параллельными текстами на английском, немецком, французском и китайском языках. И, наконец, иллюстрированный альбом, посвященный нашим экспозициям. Все предварительные переговоры с издателями проведены, смета составлена и прилагается.

Его речь выглядела настолько разумной и внятной на фоне бредятины, которую несла Сасагонова, что ежу понятно, кому следовало выделить жизненно необходимые для культурных мероприятий средства. Но Гонобобель никак ежом не был, разве что противотанковым. Костров неоднократно совершал ошибки, полагая, что действия министерства, а в прошлом департамента, а в прошлом – отдела культуры, диктуются логикой или хотя бы соображениями простого расчета. А чем они руководствуются – этого Костров не постигал.

– Все это очень интересно. – Гонобобель постучал карандашом по папке. Этих карандашей, угрожающе остро заточенных, стоял у него на столе целый стакан – и для чего они могут понадобиться в работе современному чиновнику? – Но вы, как и уважаемая Екатерина Аркадьевна, не вникаете в суть проблемы. Этот год у нас в области проходит под девизом «Возрождение истории и традиций». И дотации выделяются на мероприятия, дол-жен-ству-ю-щие привлечь внимание к вышеупомянутым пунктам. А также их пропаганде! Вот вы, Екатерина Аркадьевна, предлагаете провести мероприятие, возможно, представляющее интерес для публики, но сомнительное с точки зрения наших традиций. А ваши планы, Вадим Николаевич, с исторической точки зрения безупречны, но я не вижу, каким образом подобные издания способны увлечь за собою широкие слои населения, и молодое, не побоюсь этого слова, поколение!

– И что, кто-то сумел найти подход, позволяющий объединить собственно культурную деятельность и пропаганду?

– Отчего же нет? Оставим в покое Музей изящных искусств и этнографическую деревню, но заповедник рукокрылых, например, предлагает интересную программу.

– Рукокрылые-то к культуре каким местом? – Сасагонова удивилась столь же явно, как Гонобобель при проекте выставки про бронелифчики. – У нас не Трансильвания, чай!

– А чего нам равняться на всякую, прости господи, Румынию? Распиарили себя, а сами в сравнении с нами в данной области… это… картонный тигр! – Очевидно, полковник вспомнил какие-то методички времен конфликта на Даманском полуострове. – У нас крупнейший в мире заповедник этих самых… и мероприятия, приуроченные к международному фольклорному фестивалю, могут привлечь в нашу область значительные инвестиции. – Он со значением посмотрел на командирские часы, оставшиеся еще от прежней службы. – Короче, товарищи дорогие, рекомендую внести необходимые правки в ваши заявки. В таком виде принять их я никак не могу.

Отвергнутые культуртрегеры двинулись к выходу.

– А потом пришел лесник и всех прогнал, – сквозь зубы пробормотала Катерина. – А вот фиг ему!

Костров молча кивнул. Расстались они в более дружелюбном расположении духа, чем обычно.

Собственно, признал Костров, подобное развитие событий следовало предвидеть. На министерские дотации претендуют не только их с Катериной музеи, и среди них есть учреждения покрупнее. И похищнее.

По должности Кострову полагалась служебная машина, и он для сохранения имиджа на ней и приехал на совещание. И сразу же отпустил водителя. По части пробок город уже перегнал столицу, потому что метро успели протянуть лишь в паре районов. Собственно, местный рельеф вообще противоречил строительству метрополитена. Но иначе наступил бы транспортный коллапс. В любом случае, в центре быстрее передвигаться пешком. Проблему решили бы велосипеды, но на кой строить велосипедные дорожки, когда три четверти года здесь лежит снег?

И музей, и квартира Кострова располагались примерно на одном расстоянии от министерства, хоть и на разных улицах, по краткому размышлению Костров решил пройти домой – пообедать. Он жил в ведомственной квартире, выделявшейся директорам с самого основания музея, то есть с начала двадцатых годов прошлого века.

То ли по недомыслию современных застройщиков, то ли наоборот, по чьему-то высокому умыслу, в городе еще сохранялись улицы наподобие Крайней, где обитал директор. Порою даже местные жители, мчащиеся по трассам, окружавшим квартал, не подозревали, что стоит свернуть за угол – и нечувствительным образом провалишься на пару столетий назад. Улица узка по современным меркам, но весьма просторна по меркам начала ХIХ века, когда была распланирована и застроена, обсажена титаническими вязами и платанами и почти всегда совершенно безлюдна. Только растрескавшийся асфальт вместо мостовой да приткнувшиеся к тротуару редкие автомобили – здесь не вставал вопрос о парковке – напоминали, что машину времени еще не изобрели. Что касается домов, то знаток архитектуры изрядно бы озадачился. Здесь царил старинный колониальный стиль – белые дорические колонны, эркеры, маскароны, что в сочетании с платанами, никак не характерными для здешних широт – традиционно на улицах высаживали липы, – и густо увивающими решетки балконов виноградными лозами, позволяло предположить, что улица сместилась не только во времени, но и в пространстве. Возможно, причиной тому было то, что именитый зодчий и градостроитель, коему была доверена планировка окраин, был по национальности испанец, молодость свою провел на далеких южных островах и, проектируя застройку, отдал дань ностальгическим воспоминаниям.

Большая часть домов ограждалась от улицы не типовым забором, а основательной стеной из двух ярусов. Нижний – каменный, у некоторых домов кирпичный, на нем же крепилась решетка, увенчанная копейными остриями. В арках ворот решетка изгибалась в замысловатый узор. Как ни странно, в годы дикого капитализма и расцвета демократии, когда крали даже мусорные урны, все это не ободрали на продажу – торговцам ли цветным металлом или скоробогатеям для их новодельных усадеб. Должно быть, слишком прочно закрепили решетки те, кто ставили ограды.

Пройдя сквозь такие решетчатые ворота и миновав палисадник, Костров поднялся к себе на второй этаж – а их и всего в доме было два, не считая мансарды.

В доме было четыре квартиры. Нижний этаж занимали две ветхие старушки-сестры, которые закрывали окна досками во время салютов и фейерверков в центре, – это напоминало им немецкие бомбежки и трассирующие обстрелы, – и чиновник речного пароходства. Верхний этаж отводил жилье директору музея и профессорам Политехнической академии – на данный момент это была пожилая супружеская пара, чей буйный отпрыск отправился было делать карьеру в Европу, но застрял на полпути, в Питере. В общем, все очень тихо и благоприлично.

Надобно заметить, что литературно-краеведческий музей тоже пережил период упадка, пусть это и не выглядело столь колоритно, как в истории с Медвежьим Долом. В советскую эпоху музей процветал. Но к концу 80-х, после смерти директора, много лет твердой рукою правившего вверенным ему заведением, началась характерная для того десятилетия свистопляска. Директора менялись быстрее, чем сотрудники успевали запомнить их в лицо, собственно и сотрудники, которым не выплачивали их копеечные оклады, уходили нестройными рядами. На службе оставались только фанатики (главным образом фанатички) музейного дела и те, кому непременно надо было дотянуть стаж до пенсии. Оставшиеся без присмотра собрания передавались в ведение других музеев, причем в процессе часть их испарялась, и хорошо еще, если потом обнаруживалась на заграничных аукционах или черном рынке, а бывало, и пропадала бесследно. Только Костров, занявший место директора в начале нулевых, сумел положить конец этим безобразиям. Он прекратил разбазаривание фондов и наладил бесперебойное финансирование. Сотрудники стали получать регулярную зарплату, и на службе, помимо бабушек-энтузиасток, появились молодые специалисты. Ему ставили в упрек, что он не добился реконструкции и ремонта здания – он отвечал, что это привело бы к многолетнему закрытию музея, что в данной ситуации было бы губительно. При нем начали выходить разнообразные издания, посвященные музейным коллекциям – от туристических буклетов до серьезных научных трудов. Устраивались тематические выставки, выезжавшие не только по соседним регионам, но и за рубеж. Все это приносило музею не только престиж, но и некоторый доход. Но, увы, тощие коровы пожрали тучных.

В квартире было три комнаты, а если считать и лоджию, более просторную, чем это бывает в современных домах, то и все четыре. Кажется, единственное изменение, которое постигло ее за последние сто лет, касалось центрального отопления. Когда его провели, то служившая для обогрева печь была замурована, а выступы в стене, напоминавшие о её существовании, прикрыли книжными стеллажами. Книги вообще господствовали в квартире – типическом профессорском обиталище минувших времен. Большая часть книжного собрания приобреталась предшественниками директора и числилась собственностью музея – равно как и мебель: тяжелая, массивная, красного дерева, мореного дуба. На полу – стершиеся почти до основы турецкие ковры времен чуть ли не очаковских. Кровати не было, ее заменял кожаный диван формата «китайская пытка». Отсутствие телевизора вряд ли кого в наше время удивило бы, приличные люди зомбоящик не смотрят, но здесь не имелось также и компьютера. Директор не пренебрегал современными технологиями, стационарный комп был у него на работе, а дома Костров обходился смартфоном.

Пожалуй, все здесь оставалось в том виде, в каком пребывало при достопочтенном последнем директоре советских времен, профессоре Костромине. Последующие мимолетные начальники не задержались в апартаментах достаточно, чтоб оставить следы своего пребывания. Костров жил здесь долго и мог бы сделать перестановки по собственному вкусу – но не стал. Его устраивало абсолютно все. Единственное, что он позволил себе сделать – перенес один из столов на лоджию, где и раньше стояли плетеные кресла. Здесь он работал, когда позволяла погода, иногда обедал, а в особо жаркое время года и ночевал, вытащив из чулана допотопную брезентовую раскладушку. Прочее пребывало, как при покойном Костромине. Правда, портретов профессора или хотя бы захудалой фотографии в квартире не обнаружилось. Но это не было следствием неблагодарности нынешнего директора к предшественнику. Никто из директоров, управлявших литературно-краеведческим музеем со времен основания, не имел привычки оставлять свои изображения. Зеркало, хранившее память об их череде, в квартире имелось – старинное, добротное, венецианского стекла, почти в человеческий рост, с рамой, более подходившей картинам, хранившимся в музее. Оно встречало входящего в длинном и темном коридоре.

Повесив плащ на вешалку (оленьи рога, служившие основой, повергли бы в истерику защитников природы), Костров встретился взглядом с человеком средних лет, в приличном темном костюме. Ревнители здорового образа жизни с одобрением отметили бы его худощавость и осудили бы некоторую сутулость. У него были впалые щеки, прямой нос, узкие губы, карие глаза и волосы того неопределенного серо-русого цвета, который встречается у каждого третьего аборигена и в зимнюю пору кажется почти каштановым, летом же выгорает до оттенка некрашеного льна.

– Что ж, – сказал директор Костров своему отражению. – Нужно все тщательно проверить. Прямой уверенности нет, но вероятность допустима.

Катерина Сасагонова обитала при усадьбе, городской квартиры не имела и от своего района до министерства добиралась общественным транспортом – это было дешевле, чем тратить казенный бензин. Правда, давиться в пригородных электричках ей не приходилось по той простой причине, что в лесной район, где находилась усадьба, рельсы так и не протянули. По счастью, суда на подводных крыльях, исчезнувшие было из транспортного обихода, в последнее десятилетие снова стали ходить – на них получалось добираться удобнее, да и быстрее, чем на рейсовых автобусах. Поэтому Катерина, покинув министерство, села в маршрутку и через пару остановок высадилась у речного порта. Бросив мимолетный и вполне дружелюбный взгляд на монумент Красным матросам, возвышавшийся напротив входа, направилась к кассе. Привычно прикинула, не купить ли проездной, и столь же привычно подсчитала, что никакой экономии не получится. Через четверть часа она погрузилась в параплан, расположилась у окна, хотя ничего нового для себя не увидела бы, и стала смотреть, как исчезает из вида набережная с памятником матросам Речной военной флотилии, явившей последний отблеск славы речных разбойников, примерно пятьсот лет бороздивших набежавшую волну. Чем хороши эти края – здесь не любят сносить памятники. И памятник Марьяне Берг в райцентре, прежде носившем ее имя, не снесли – его просто никогда не было. Сначала все как-то не до того было, потом забыли. А потом старались не вспоминать.

Но Катерина, по причине работы в музее, имела некоторое понятие о легендарной комиссарше, а также о том, что касалось ее пребывания в Поволжье. Добраться до документов, связанных с началом и концом жизни Марьяны Берг, не представлялось возможным, и оставалось довольствоваться легендами.

Девичья фамилия Марьяны оставалась неизвестной, но уверяли, будто была она уездной барышней, проживавшей близ Мариуполя и увлеченной поэзией. Девичья любовь к поэзии до хорошего, как правило, не доводит, и данный случай не стал исключением. Чувства к поэзии, как водится, были перенесены на поэта – подающего надежды акмеиста, сменившего свое слишком уж местечковое прозвание на звучный псевдоним Юлий Берг. Они поженились, и первый свой сборник тиражом в 200 экземпляров, оказавшийся и последним, Берг посвятил жене. Увы, славы поэту и его музе это не принесло, во всяком случае литературной. Через неделю после выхода книги Берг, поселившийся с Марьяной на хуторе, принадлежавшем ее родителям, поехал в город, чтобы привести тираж. На обратном пути его схватила одна из орудовавших в тех местах банд. Псевдоним не ввел гайдамаков в заблуждение – национальность Берга была написана на лице. Акмеиста пытали, а затем заживо сожгли вместе с его книгами. Поскольку провинциальные журналы, где ранее печатался Берг, не сохранились, ни одна его строка до нашего времени не дошла.

Марьяна, казалось, потеряла рассудок от горя и вскоре исчезла. Близкие считали, что она утопилась. И, вероятно, никто из жителей этого южного края не слышал имени комиссара Речной военной флотилии Марьяны Берг.

С какой стати ее занесло так далеко на север, Катерина была не в курсе. Может, разыскивала убийц своего мужа, а может, просто партия сказала «надо». Но зато, работая с архивами Медвежьего Дола, Катерина выяснила причину, по которой Марьяна взяла под защиту обитателей усадьбы. Дело в том, что паспортная фамилия покойного Берга была Зинзивер, и с определенной долей вероятности он приходился литератору Дмитрию Медвежему единокровным братом.

После того как бои в этом регионе прекратились, Марьяна Берг покинула Поволжье и никогда более не возвращалась. Десять лет спустя она сгинула то ли на Памире, то ли на Тянь-Шане. Почему-то в инстанциях решили, что товарищ Берг, столь хорошо зарекомендовавшая себя на воде, не хуже будет действовать в горах. Или фамилия сыграла свою роль? Так или иначе, погибла она ранее тех лет, когда упоминать некоторых героев Гражданской стало опасно, и пресловутая охранная грамота сохранялась в доме на почетном месте, покуда в доме не стала хозяйкою Флора, поспешившая убрать проклятую бумажонку с глаз долой. Однако та сохранилась в архиве дома-музея, равно как и несколько писем Марьяны к «племяннику Никитушке», в основном заполненные рисунками, изображавшими всяческие военные корабли. Возможно, именно эти письма определили литературные склонности будущего мариниста. Писала ли Марьяна, помимо малолетнего Никиты, его отцу? Таких писем Катерина не обнаружила. Флора ненавидела все, связанное с комиссарами, но уж если бы взялась за ликвидацию, уничтожила бы и письма к Никите. Катерина склонялась к мысли, что, если письма и были, их уничтожил сам Дмитрий Медвежий, просто из предосторожности. В конце 30-х вовсю жгли личную переписку. Да и с чего считать, будто эти письма существовали?

Предаваясь подобным размышлениям и озирая волжские просторы, Катерина часа через три добралась до Великой Сини – на автобусе путь занял бы вдвое больше времени.

На причале поблескивал под солнцем флюгер с силуэтом медведя. Туристы считали это данью моде на «новый патриотизм» и были неправы. Медведь был изображен на гербе князей Длиннопястых, а Великая Синь, как сказано, исходно принадлежала им.

Народу на стоянке сошло немало – как туристов, так и местных жителей, мотавшихся в город на работу или за покупками. Поэтому никто особо не таращился на женщину в костюме, который, вероятно, в регионе реки Твид назвали бы охотничьим, в шнурованных ботинках и с браслетом из круглых стеклянных бусин, на которых выгравированы названия восьми буддийских добродетелей.

До Медвежьего Дола был примерно час пешего пути. Можно было подождать местный автобус, ходивший, впрочем, нерегулярно, или поймать попутку. Будь дело зимой, Катерина так бы и сделала, но теперь дороги оттаяли, и чем торчать на обочине, проще было дотопать на своих двоих. Дорогу окружал лес, в былинные времена считавшийся непроходимым. Во времена последующие по нему прошлись порубщики, а в приближенные к современности, когда многие заводы и фабрики, нуждающиеся в древесине, встали, леса снова приобрели изначальный вид.

По пути Катерине никто не встретился, только пришлось отступить на обочину, чтоб пропустить грузовик, приписанный к соседнему фермерскому хозяйству «Волчья поляна».

Усадьба Длиннопястых была построена в том месте, где высокий берег спускался к реке просторными террасами. Когда-то здесь тоже имелась пристань, у которой чалились грузовые баржи и прогулочные яхты. Но, когда богатству князей пришел конец, то есть еще до литературной эпохи, содержать пристань стало нецелесообразно, и ныне от нее не осталось и следа, зато у кромки воды тянулся весьма недурной пляж. Выше пролегала та самая дорога, по которой шла Катерина, за ней – деревня Медвежий Дол и собственно усадьба. А еще выше – сколько мог видеть глаз, снова тянулся лес.

На деревенской площади высилась известная фигура в кепке, указующая непосредственно на ворота усадьбы – правильной дорогой идете, товарищи! Нет, здесь определенно не сносили памятников.

Стены, окружавшие усадьбу, были таковы, что ими не погнушался бы и европейский замок. Они были выстроены в пору процветания князей, дабы вонючие мужики не оскорбляли видом своим господского взора. Катерина предполагала, что Марьяна Берг первоначально приехала сюда, чтобы осмотреть Медвежий Дол как оборонительное сооружение. Но этого, как мы знаем, не понадобилось. Не штурмовали эти мощные стены ни контрики, ни восставшие крестьяне – они как были декоративными, так и остались. А сражения происходили на воде.

Когда-то здесь был разбит сад на английский манер, с гротами, беседками и прочими забавами. От них тоже почти ничего не осталось, разве что неизвестного предназначения холм и торчащий среди аллей то ли менгир, то ли дольмен – плод исторических увлечений одного из трудившихся здесь архитекторов. Старый сад был почти полностью вырублен, позже кустарники и цветы были заново высажены Дмитрием Медвежим. При Флоре они одичали, нынче же дирекция музея постаралась привести их в соответствие с посадками Медвежего.

Обогнув лужайку с «венериными башмачками», изначально вывезенными писателем из путешествия на Урал, и пройдя между грядками шлемника, еще не начавшего зацветать, Катерина подошла к огромной березе, которая определенно была старше нынешнего сада и никак с ним не сочеталась. Во время реконструкции поместья ландшафтный дизайнер совокупно со своей бригадой активно порывались ее срубить. Но Катерина встала накрепко – береза осталась от прежнего княжеского сада и представляет собою историческую ценность. Возражений, что березы столько не живут, это не дубы и не вязы, она слушать не желала, и дизайнер вынужден был отступить.

Она уперлась ладонью в ствол, на котором по шелковистой древесине шли наросты, рассеянные в замысловатом порядке, и произнесла единственное слово.

– Идемевзь.

А потом, развернувшись, побрела к дому.

Костров вовсе не думал вводить в заблуждение министерство культуры, утверждая, что хочет привлечь зарубежных спонсоров. Ну, может быть, несколько преувеличивал.

Предполагаемый спонсор был у него всего один. Зато вполне солидный. Пусть он не являлся представителем крупной международной фирмы, производящей, скажем, автомобили или что-нибудь приятно хайтековское – такие бы не помешали, но они почему-то не жаждали, чтоб провинциальный русский музей рекламировал их бренд. Но и ходоком от желтых изданий, падких на скандалы, кои в изобилии рождает земля русская, доктор Шаверни тоже не был. Доктором он был от философии и выпустил несколько книг, посвященных русской культуре, а также являлся автором полутора десятков статей в серьезных научных журналах, через которые Костров на него и вышел.

Костров не особо ждал, что Шаверни откликнется на его письмо, однако тот ответил. Отчасти его интерес к России и русской культуре объяснялся тем, что в жилах доктора, чья полная фамилия была Шаверни-Пяст, текла славянская кровь (возможно и литовская. Но кто там, на Западе, видит разницу?). Но главная причина была в том, что Шаверни был учеником покойного профессора Блэза, главы одной из самых уважаемых во Франции школ славистики. Блэз в двадцатые – начале тридцатых годов прошлого века жил в Стране Советов и неоднократно приезжал в Итиль-город, ибо считал, что именно Поволжье, а не столичные города, и не Урал и Сибирь, являющиеся, по сути дела, если не по форме, иными странами, представляет собой средоточие русской духовности. Эта увлеченность не помешала ему заметить некоторые происходящие в социалистическом государстве изменения, быть может, раньше, чем их заметили сами граждане государства, и благополучно переместиться со Святой Руси обратно в belle France. Там на собранном материале он создал несколько титанических трудов и вскормил плеяду славистов, ставших, помимо прочего, наставниками советских диссидентов и эмигрантов третьей волны. По этой причине долгое время имя профессора Блэза, ничего против Советской России не предпринимавшего, предпочитали не упоминать, а когда причина исчезла, попросту забыли. Но по прошествии пары десятилетий оказалось, что из визитов в здешние края более заметных зарубежных деятелей культуры – от Льюиса Кэрролла до Теодора Драйзера – историки, краеведы и литераторы выжали все без остатка. Начали скрести по сусекам, и тут из сумрачных глубин торжественно выплыл профессор Блэз. Его подняли на щит, как едва ли не единственного иностранца, постигшего русскую душу. Решено было переиздать его труды – но у тех были правообладатели. Начали собирать воспоминания о нем, однако из местных жителей, общавшихся с профессором, никого в живых не осталось. Надобно было обращаться к ученикам – а все они жили за пределами России. Все это требовало переписки, благо в наше время дело оно нехитрое.

Итак, профессор Шаверни проявил интерес к мероприятиям, посвященным памяти его учителя. Взаимный интерес Кострова был бы чисто академическим, если б он не выяснил, что Шаверни живет не на доходы со своих научных трудов, что нынче затруднительно на любых широтах. Но Шаверни был не только ученым, но и деловым человеком. Он владел небольшой фармацевтической компанией и, вдобавок, виноградниками в долине Луары, и производимое там вино «шато дю Шаверни» поступало на европейский рынок, хотя неизвестно, имелось ли там какое-либо шато.

Стало быть, Шаверни откликнулся на письмо Кострова весьма живо – и даже изъявил желание приехать лично – взглянуть на экспозицию, посвященную профессору Блэзу, и на любимые его учителем края. Традиционных для французов проблем с языком для него не существовало. Шаверни, уподобляясь Блэзу, свободно говорил по-русски. Притом что французская скупость столь же легендарна, как русское раздолбайство, все же, судя по заочному общению, имелся шанс раскрутить доктора Шаверни хотя бы на оплату изданий, куда должны были войти и его статьи.

Когда доктор Шаверни предложил появиться воочию, это было принято со всем радушием. Большинство иностранцев добиралось сюда с пересадкой – самолетом до Москвы, а оттуда уж поездом. Но Шаверни летел напрямик, чартерным рейсом. Впрочем, в Москве он наверняка уже бывал, и все положенные достопримечательности осмотрел. Поскольку доктор оплачивал перелет, Костров сделал широкий жест и из скудных музейных средств забронировал номер в гостинице. Был бы это соотечественник, пригласил бы пожить у себя, но иностранец такое приглашение может истолковать превратно.

Местный аэропорт Неклюдово имел перед столичными то преимущество, что добраться от него до центра можно было относительно быстро и без проблем – в автобусах и маршрутках недостатка не было. Но, разумеется, именитого гостя сажать в автобус не подобало, Костров должен был лично его встретить.

У директора не было собственной машины, хотя, казалось бы, куда в наше время без нее. Но он не испытывал в машине особой нужды, а если возникала необходимость, хватало и казенной. Для музея он приобрел «жатву», подержанную, но не то чтоб старую, руководствуясь в выборе не столько патриотизмом, сколько ценой.

Водитель Семен был армейский пенсионер, то есть достиг средних лет. Он был изрядных физических кондиций, молчалив и невозмутим. Почти. Вывести из себя его могли только итоги очередного чемпионата по футболу. Той зарплаты, которую платил ему музей, на жизнь, а тем более, на прокорм семьи не хватило бы, но она служила лишь добавкой к армейской пенсии. Так что Сеня на жизнь не жаловался. Он вообще не жаловался.

День был прохладный, но ясный. И Сеня справедливо опасался, что они застрянут при выезде из города – в хорошую погоду все норовят ломануться на волю, как будто уже и не работает никто. Беспокоились напрасно, доехали раньше положенного, пришлось ждать. Семен включил «Футбол FM» – единственный канал, который он слушал. По мнению Кострова, по нынешним временам на такое был способен только мазохист, но он дружески относился к водителю и мнения своего не высказывал.

Директор вышел размять ноги.

Трудно было найти более прозаичное место, чем Неклюдово. И уж вовсе оно не напоминало международный аэропорт. Больше – площадь в каком-нибудь райцентре. Пыльный битый асфальт, скопление автобусов, облезлые типовые здания – включая коробку самого аэропорта. Провинция, воплощенная провинция.

Объявили о посадке парижского борта. Костров достал из внутреннего кармана пиджака табличку с именем и двинулся в зал. Шаверни он видел на фотографиях, но так все же привычнее.

Внутри пришлось ждать еще минут сорок. Таможня работала не столько тщательно, сколь медленно. Наконец, заморский гость был явлен взору директора. От фотографий его отличало то, что виртуальный Шаверни не казался длинноволосым – должно быть, при съемке убирал волосы назад. Шаверни реальный свои длинные и почти совершенно седые кудри скалывал в хвост, болтавшийся по спине.

Он был в вельветовых джинсах, по случаю прохладной погоды нацепил поверх джемпера просторную черную футболку с принтом Mother Russia, очевидно, купленную в дьюти-фри. В целом доктор имел вид весьма неряшливый. Говорят, по привычке к внешней аккуратности в столицах распознают понаехавших. Только провинциал на официальной встрече будет париться в костюме с галстуком, а провинциалка ни за что не выйдет из дому с немытыми волосами, даже если времени в обрез. По тем же признакам в Европе распознают русских. Тем не понять, что человек должен чувствовать себя комфортно, и к чертям условности! В этом смысле, подумал с раздражением Костров, Катерина вполне в европейском тренде, правда, нужно отдать ей должное, голову она моет.

К одежде и стрижке гостя Костров отнесся неодобрительно из-за ее излишнего уклона в молодежный стиль. Сам он занял свою должность в возрасте весьма молодом, в русской провинции это вовсе не считалось достоинством, и Кострову пришлось потратить немало усилий, чтобы выглядеть старше своих лет и достаточно солидно. Впрочем, бог с ним, с внешним видом француза, не дочку же за него выдавать, да и нету у Кострова дочки.

Вообще хорошо, что он француз, а не американец, не надо демонстрировать фальшивый оптимизм и позитивное отношение к жизни. Обременен гость был двумя сумками – одна через плечо, другая, побольше, на колесиках. Тоже неплохо – не придется париться с багажом.

– Доктор Шаверни?

– Господин Костров? Очень рад вас видеть.

Говорил месье ле доктер по-русски бегло, хотя за туземца его вряд ли бы кто принял. Впрочем, Костров уже слышал его по скайпу.

Костров выразил взаимную радость и предложил пойти к выходу. По пути излагал:

– Сейчас проедем в гостиницу. Возможно, вам захочется немного отдохнуть с дороги – все-таки смена часовых поясов. Затем я заеду за вами, пообедаем – и в музей. Если, конечно, у вас нет других планов.

– Что вы, господин Костров… позвольте, как вас по батюшке? Вадим Николаевич? Меня это вполне устраивает.

Он осматривался с любопытством, свойственным европейцам, попавшим в экзотические края, хотя, по мнению Кострова, вокруг не было ничего интересного. В городе – да, во многих районах области – да, но только не в Неклюдове. Однако объяснить это представлялось затруднительным.

Сеня по возвращении работодателя выключил свой футбольный канал. Вид у водителя был еще более мрачный, чем обычно. И не только потому, что «наши опять продули». Он знал – даже если они благополучно въедут в город, ехать придется к гостинице близ набережной, а там найти место для парковки – мука мученическая.

Гость о печалях водителя осведомлен не был и окинул его таким же взглядом, каким обозревал аэропорт. Наверное, с точки зрения иностранца, Семен выглядел как типичный русский мужик – если у него отобрать балалайку, бутылку водки и ездового медведя, побрить и обрядить в кожаную куртку и джинсы. Хотя Шаверни не первый раз в России, удивляться не должен.

Директор забронировал для гостя номер в гостинице «Ампир», за несколько кварталов от музея. Прежде «Ампир» именовался «Октябрем», и на памяти старших горожан служил ведомственной гостиницей итильгородского обкома. (А раньше, говорят, здесь жили сотрудники НКВД, но тому свидетелей не осталась.) Здесь останавливались деятели, приезжавшие на различные партийные конференции и прочие необходимые для социалистической родины мероприятия. Простым смертным был туда вход заказан, и о благах, окружавших постояльцев, ходили легенды. Теперь «Ампир» был самой обычной гостиницей, не самой дорогой, но и не дешевой, если судить по местным, а не столичным меркам.

Типовые гостиницы советских времен – которые по большей части теперь посносили – это здание ничуть не напоминало. На взгляд Кострова, было в его очертаниях нечто умилительное. Тонконогие колонны, поддерживающие купол. Стрельчатые окна – как будто архитектор силился создать для высоких гостей подобие никогда не виденного им восточного дворца. Или даже усыпальницы.

Нынешние владельцы были далеки от подобных ассоциаций, хотя что-то об архитектурных терминах слышали. Здание белое? С колоннами? С куполом? Значит, стиль ампир. И будет «Ампир».

Удача способствовала – место на парковке отыскалось. Высадили гостя, Семен помог занести вещи в холл, а когда Шаверни получил ключ от номера, Костров сказал, что заедет за ним часа через два.

– Может, не стоит заезжать? – предложил Шаверни. – Я видел по карте – музей отсюда неподалеку. Не лучше ли пройти пешком?

Костров согласился.

– Приличный человек, однако, – определил Сеня, когда они снова садились в машину. Он понимал, что второй раз подряд с парковкой так бы не повезло.

Костров же думал о несколько старомодной манере доктора строить фразы. Должно быть, его наставниками в русском языке были эмигранты первой волны – или их дети. Или, скорее всего, профессор Блэз. Он скончался в 70-х, но учиться языку начал еще в старой, дореволюционной России.

Да, профессор Блэз. Ради его памяти доктор Шаверни и приехал в эту дикую русскую провинцию. И надо, чтобы экспозиция была в полном порядке. По прибытии, оставив Сеню до особых распоряжений курить и внимать очередным пениям «Футбола FM», директор поднялся на второй этаж, чтобы дать распоряжения своей заместительнице Евстолии Рубцовой.

Она превосходила годами своего начальника, на вид – типичная почтенная старая дева, притом что состояла во вполне благополучном браке и стала уже дважды бабушкой. Может, музейная атмосфера сыграла свою роль, а может, довлело имя – спасибо родителям, любителям имен редких и старинных. Вообще музейное дело – та область, в которой женщинам в России разрешено делать карьеру, и Евстолия, придя на работу еще во времена достославного Костромина, после его смерти вполне могла бы стать директором. Но почему-то не пробивалась наверх, довольствуясь местом заместителя и меланхолически наблюдая за чредой варягов, предшествовавших нынешнему директору. Не то чтоб, как нынче принято подчеркивать, семья ей была важнее карьеры. В свое время, закончив с красным дипломом романо-германский факультет Калязинского университета и вернувшись в родной город, она обнаружила, что специалисты по творчеству Берты Септиманской и Геррады Ландсбергской тут не нужны и необходимости не предвидится и в будущем. Да и вообще никто не жаждет брать на работу молодую девицу (все равно скоро выйдет замуж, начнет рожать, брать больничный по уходу за детьми…), кроме совсем уж мелких библиотек – в ту пору они еще существовали, с мизерной зарплатой. В лучшем случае предлагали внештатную работу. Единственный, кто отнесся с доверием к познаниям и способностям Евстолии и взял ее в штат, был покойный профессор Костромин.

С тех пор Евстолия позволила себе счесть увлечение творчеством европейских писательниц раннего средневековья девическими бреднями и позволила им расточиться, аки дым от лица Всевышнего. И стала служить делам музейным с энтузиастической яростью. Ибо таково было ее истинное призвание – служить. А не руководить. Профессор Костромин как руководитель произвел на нее сильнейшее впечатление. Она стала его верной помощницей и соратницей, и, когда его не стало, покушение на его должность было бы в глазах Евстолии кощунством. Нет, она не мешала мелким карьеристам, выдвиженцам тогда еще департамента культуры, чьим-то зятьям и сватьям, но ее задачей было – дождаться достойного преемника. И дождалась, и стала служить ему столь же истово. Костров мог доверять ей если не во всем, – а кому можно доверять во всем? – то в очень многом.

В данном случае она могла быть еще и хорошей помощницей при общении с Шаверни благодаря своей исконной романо-германской специальности. Собственно, с самого начала тем, что касалось профессора Блэза, занималась она. Труды самого Блэза, хоть и посвященные русской истории и культуре, были написаны по-французски, равно как большинство работ его учеников и последователей, а Костров во французском не был силен. Зато Евстолия читала свободно. С разговорным, правда, были у нее проблемы, но разговорного тут и не требовалось.

Убедившись, что во вверенном ему заведении все в порядке, Костров вернулся в гостиницу. Шаверни уже ждал его в холле. На предложение пойти пообедать отвечал любезно:

– Спасибо, но я решил сэкономить вам время и заказал полдник в номер… кажется, теперь не говорят «полдник»?

– Теперь говорят «ланч». Смесь английского с итильгородским. Но это неважно. Погода хорошая, вы ведь хотели пройтись?

Время он сэкономил Кострову, но отнюдь не деньги – гостиничные счета оплачивал музей. Ну, неизвестно еще, сколько бы пришлось потратить в ресторане… все-таки насколько проще с соотечественниками, они приглашение на домашний обед воспринимают адекватно, без вычитывания в этом дополнительных намеков.

Они вышли на Верхнюю набережную, которая, в отличие от Нижней, примыкавшей непосредственно к речному порту, и являвшейся исходно местом сугубо деловым, была задумана как улица для особняков аристократов и променад чистой публики. Аристократия, правда, была денежная, родовая предпочитала селиться в имениях. Даже когда век имений стал клониться к закату, строиться князьям и графьям среди промышленных магнатов и пароходчиков не подобало. Зато уж владельцы заводов и пароходов вывели себе хоромы на загляденье. В известный исторический период магнаты кончились как класс, а дома остались, и кровавый большевистский режим передал их под музеи. По прошествии положенного времени кончился режим, а дворцов и особняков возжелали новые магнаты. Что характерно, вовсе не потомки старых, хотя некоторые из них вполне здравствовали.

Периода борьбы за дворцы Костров не застал, и, возможно, кабы новые господа жизни покусились на здание литературно-краеведческого музея, мимолетные предшественники не сумели бы его отстоять. Но как раз ЛКМ и не трогали. К тому времени, когда Костров принял должность, все уже улеглось, музеи остались музеями, возможно, противная сторона потеряла интерес к этим играм.

По пути от гостиницы никак нельзя было миновать владения главных конкурентов Кострова – Исторического музея и Музея изящных искусств. И это-таки были вправду дворцы, «старые русские» мерялись здесь состояниями, а нанятые ими архитекторы – умениями.

Шаверни, разумеется, не мог оставить эти здания без внимания. Он даже остановился и произнес речь относительно Исторического музея, где избыточность лепнины, барельефов, статуй и колонн настолько чудовищна, что начинает казаться прекрасной.

И то – за это здание пресловутая борьба шла особенно жестокая, про нее даже фильм сняли, под названием «Жмурики», но об этом Костров напоминать не стал. Эпопея с Историческим музеем относилась к прошлому десятилетию, когда ЛКМ Кострова находился на городском финансировании и мог подбирать лишь жалкие крохи, остававшиеся от дотаций для Исторического. Теперь с тамошним руководством он почти не встречался, да и черт с ним.

Затем зашла речь вообще о судьбах старых зданий, ставших приютами музейных коллекций. Здесь парижанину было о чем рассказать, в наибольших подробностях повествовал он об оригинальном решении превратить в музей современного искусства здание вокзала Орсэ.

В Итиль-городе тоже имелся заброшенный вокзал – Князь-Кесарский. Он был выстроен в конце позапрошлого века у изножия высокого правого берега реки, и оттуда шли поезда восточного направления. Поезда в столицы и на запад шли с другого вокзала – за рекой. Однако постоянные оползни – бич прибрежных городов – то и дело сметали рельсы. В итоге городские власти подсчитали, что, чем постоянно чинить пути, дешевле будет построить железнодорожный мост и объединить все направления на одном вокзале. А этот закрыли.

Десятилетиями здание вокзала тихо разрушалось, но в годы тучных коров его выкупил какой-то бизнесмен и устроил там фабрику. Теперь вроде бы бизнесмен был не прочь найти для здания какое-то другое применение, но Шаверни об этом знать ни к чему. У самого француза средств, чтобы перекупить бывший вокзал, наверняка не хватит, но поднять звон в СМИ на тему «создадим в русской провинции свой музей Орсэ» он способен. А оно нам надо?

За мирной беседою они свернули с набережной, углубились в старый город на пару кварталов и остановились у двухэтажного дома, окруженного вековыми липами.

– Ну вот, – Костров развел руками, – извольте видеть.

После дворцов на набережной здание ЛКМ производило довольно скромное впечатление, хоть и окутывал его флер почтенной старины. Исходно это был доходный дом. Нет, не меблирашки для бедняков, таковых на этой улице не строили. Здесь сдавалось в наем жилье для людей достаточных. И под литературный музей после революции дом отвели по той причине, что в позапрошлом веке в доме снимал квартиру классик местного разлива Мамаев-Панский. Загородная усадьба Панское, от которой чиновник Мамаев взял свой псевдоним, до нового времени не дотянула. И неизвестно, что стало бы с сатрапом царского режима Мамаевым, живи он несколько позже. Но жизнь его пришлась на относительно мирный век, и хотя в когорту великих он не попал, но стяжал известность как бытописатель, а с подачи советских критиков и «разоблачитель нравов». Книги его благополучно издавались, вне зависимости от того, какая власть стояла на дворе, тиражи их исчислялись миллионами, и первоначально, в знак памяти выдающегося земляка, был открыт «музей-квартира П. П. Мамаева-Панского». В дальнейшем стало ясно, что имя одного лишь Мамаева не привлекает достаточного числа посетителей, да и специалистов тоже. Экспозиция была расширена, под музей отвели все здание, и желающие могли здесь ознакомиться с литературной жизнью города в ХIХ – начале ХХ вв. В общем, как водится в подобных заведениях – чинно-благородно, но несколько скудно. Ну а что вы хотите? Литература никогда не приносит больших денег, если, конечно, она литература.

Шаверни смотрел на дом спокойно, благожелательно. Такая благожелательность, как правило, есть другое имя равнодушия. Он определенно знает, что его любимый наставник не бывал в этом доме. А вот известно ли ему, как связаны между собой интересы профессора Блэза и чиновника Мамаева?

Между тем были, были общие интересы у выходца из Оверни, философа-идеалиста, автора монументального труда «Русская Фиваида» и чиновника для особых поручений при итильгородском губернаторе.

Старообрядцы.

Задачей Петра Мамаева было искоренение раскола, и выполнял он ее столь рьяно, что пословицу «как Мамай прошел» в этих краях применяли вовсе не к татарам. По правде говоря, к татарам здесь относились гораздо лучше. Но притом Мамаев собрал столько интересного материала, что жаль было употреблять его исключительно на служебные записки. Так возникли многотомные «Заволжские хроники», первоначально публиковавшиеся в газетах в качестве романа-фельетона. Это сочинение, наполненное любовными и криминальными интригами, вызвало такой интерес у публики, что автору было сделано строгое внушение – фамилия уважаемого чиновника не должна быть связана с развлекательным чтивом! Мамаев начальству внял и в дальнейшем беллетристику публиковал под псевдонимом, взятом от названия имения. Поскольку внешний декорум был соблюден, больше начальство к нему не цеплялось – к тому же говорили, что свежие выпуски «Заволжских хроник» почитывают в сферах куда как выше губернаторских.

А полвека спустя, когда инквизитора-беллетриста давно не было в живых, в здешние края приехал Жак Блэз – ходить по скитам, которые столь усердно закрывал, но не успел полностью выкорчевать Мамаев, читать старообрядческие рукописи, беседовать с уцелевшими старцами и старицами. Каким образом он сумел убедить свое руководство, что сии занятия пойдут на благо Коминтерна – загадка. Так же загадкой было, почему Блэз, с юных лет и до конца жизни остававшийся ревностным католиком, столь сильно прикипел к старообрядчеству, каковое считается русским аналогом протестантизма. Даже его коммунистические увлечения проще понять. И вот теперь ученик Блэза стоит перед домом Мамаева.

– Прошу вас.

Если Шаверни и был чем-то разочарован, то никак этого не выдал. Он любезно поздоровался с сотрудниками, сделал комплимент Оле, практикантке из университета (француз, старая школа, и не боится, что привлекут за харрасмент), благосклонно кивнул в ответ на замечание Евстолии, что после осмотра экспозиции в кабинете директора гостя ждет небольшой фуршет.

День был рабочий, и разгонять посетителей ради визита высокого гостя никто не стал. Напротив, в интересах музея было показать высокую посещаемость. Школьных экскурсий в наши времена стало сильно меньше, чем в советские, тем более сейчас, накануне экзаменов. Зато уже начался туристический сезон, и любопытствующая иногородняя публика появлялась в достаточных количествах. Особенно это касалось столичных жителей. С приходом тощих коров иные из тех, кто раньше мотался на уик-энд в Европу, вынуждены были довольствоваться погружением в Замкадье, и тамошняя экзотика повергала их в состояние, которое Оля называла «полный потрясец». Впрочем, Костров удерживал Олю и подобную ей борзую молодежь от того, чтоб вешать приезжим на уши лапшу. У нас приличный музей. А не какой-нибудь Медвежий, прости господи, Дол.

Пока туристы, приоткрыв рты, слушали треп дежурных экскурсоводов про культурную жизнь Итиль-города в Серебряном веке, Шаверни повели к стендам, посвященным пребыванию в здешних краях профессора Блэза. Издания «Русской Фиваиды» на разных языках вряд ли могли заинтересовать гостя, он наверняка и поболе видел. Зато здесь могли показать то, о чем в европейских изданиях не пишут.

– В архиве технологического университета, который перешел к нам, нашлись уникальные фотографии, предположительно, датируемые 1927 г. Это сотрудники Лаборатории дальней связи… немногие знают, что со времен Гражданской войны наш город стал центром разработки высоких технологий, уникальных в ту эпоху. Первые опыты в области не только междугородной, но и международной радио- и видеосвязи проводились здесь. Отчасти это объясняется тем, что еще в Первую мировую сюда эвакуировались технические институты из Варшавы и Риги, а после революции – из Петрограда.

А отчасти, подумал Костров, но вслух не сказал, потому, что здесь базировалась Речная военная флотилия. Скорость передачи информации, точность и секретность – великое дело в военные времена… правда, война кончилась раньше, чем они достигли практических успехов.

– В середине 20-х здесь приступили к работе над созданием того, что позже назовут телевидением. Вот эти фотографии запечатлели сотрудников отдела, занимавшихся этой проблемой. А теперь посмотрите внимательнее – вон… третий во втором ряду. А вот на этой – сидит за столом. Узнаете? Да-да, вы не ошиблись. Архивные документы подтверждают, что товарищ Блэз несколько раз посещал ЛДС.

– Но почему иностранца допускали к секретным экспериментам? Рассчитывали, что он, как сугубый гуманитарий, ничего не поймет?

– Разработки в те времена еще не были секретными, а Жак Блэз не был иностранцем. Он был советским гражданином и сотрудником Коминтерна. Полагаю, его начальство надеялось использовать разработки ЛДС в деле грядущей мировой революции, и Блэз посещал лабораторию не праздного любопытства ради. Вся секретность началась позже, с конца 20-х, когда ЛДС закрыли, а сотрудников перевели в столицу.

– Да… случись эта история несколько позже, профессора Блэза непременно арестовали бы как шпиона, – заметил Шаверни.

– Скорее всего, – будь Блэз англичанином или немцем, Костров поставил бы на то, что он и был шпионом. Но с французами не так просто, да и дальнейшая биография Блэза вроде не дает тому подтверждения… хотя кто его знает. – А теперь отвлечемся от этого технологически-шпионского сюжета и вернемся к тому, ради чего Блэз сюда ехал. Он уподоблял, как вы знаете, обитателей заволжских скитов отшельникам древней Фиваиды. Тогда эти скиты еще существовали, хотя православные монастыри их вовсю закрывали. Может быть, потому, что староверы прежде сами были гонимы от царских властей. Позже ситуация изменилась… но Блэз их еще застал. Его интересовал тот пласт духовной литературы, что был мало известен как тогда, так и сейчас. Религиозные повести, написанные в этой среде, поучения старцев… парадокс – у старообрядцев была почти стопроцентная грамотность, но они с подозрением относились к печатным текстам. Свои духовные книги они переписывали. Авторство не имело значения. Средневековая традиция, дожившая до начала ХХ века… Сейчас рукописные традиции, увы, утеряны, но многие рукописи сохранились. Часть их находится в наших фондах. А здесь выставлены «Сказание от отца к сыну о некоем невидимом ските», «Моление Прасковьи Праведной»…

Внезапно Шаверни перебил его.

– Кстати, о гонителях. Это ведь Петра Мамаева дом?

Костров не ожидал этого вопроса, но не особо удивился – француз вполне мог прочитать об этом, собираясь с визитом.

– Здесь была его городская квартира. Не слишком удобно добираться в присутствие из имения, да и далековато по тогдашним меркам.

А вот следующий вопрос директора озадачил.

– Профессор Блэз искал на городском кладбище могилу Мамаева, но не нашел. Она не сохранилась?

Не то чтобы Костров не знал ответа. Просто никак не ожидал, что разговор примет подобный оборот.

– Разумеется, сохранилась, но, видите ли… на городском кладбище, вы сказали?

– Да, и в справочной литературе мне попадались упоминания, что Мамаев похоронен именно там.

– Теперь – да. Но первоначально Мамаев был погребен на кладбище Святопущенского монастыря. Вы ведь знаете, что первоначально погосты у нас были при церквях и монастырях. И даже после того, как местные власти стали отводить участки земли под кладбища, старые монастырские были более почтенны… престижны, я бы сказал. Святопущенская обитель, находившаяся за чертой города, была женской, одно время там была игуменьей сестра супруги Мамаева, и потому семья решила похоронить его там. После революции монастырь закрыли, насельниц разогнали. Позже постройки снесли. Погост застроили. Часть захоронений, в том числе могилу Мамаева, перенесли на Первое городское кладбище, которое и посещал профессор Блэз. Но это произошло, насколько я помню, в 1930 году, а Блэз последний раз приезжал сюда в 29-м. Потому он могилу и не нашел. Он просто не знал о Святопущенском погосте.

– Вот, значит, как.

Пока продолжалась экскурсия, Шаверни больше вопросов не задавал, но Костров видел, что мысли его где-то далеко от приключений месье Блэза в стране большевиков. В свою очередь у директора тоже возникли кое-какие вопросы. И когда они благополучно переместились в кабинет, Костров немного выждал, чтоб француз несколько расслабился, дабы вынуть из него информацию.

Приготовлены были закуски и выпивка. Никакого вина, боже упаси. Наши края им не славятся, а предлагать привозное владельцу собственных виноградников – это моветон. Только водка и кой-какие наливки для Евстолии и прочих научных дам.

Гостя все же спросили, что он предпочитает, и он ожидаемо отказался от наливок, зато графинчику с водкой милостиво кивнул, процитировав сакраментальное: «Сие и монаси приемлют».

Евстолия, насколько Костров знал ее вкусы, тоже предпочла бы тяпнуть стопку водочки, но перед гостем решила эти вкусы не демонстрировать.

И вот, когда они выпили (хорошо пошла, и ступайте вы лесом со своей граппой), директор спросил:

– Господин Шаверни, а откуда вам известно, что профессор Блэз искал могилу Мамаева? Он вам сам рассказал? Потому что я об этом ничего не слышал, но я же не знал профессора лично…

Гостя вопрос вроде бы не насторожил.

– Нет, об этом у нас с учителем речь не заходила. Если бы я тогда знал, что когда-нибудь приеду сюда… но это было еще во времена холодной войны, такого и представить было невозможно. Нет, упоминание о поисках могилы и тщетном визите на кладбище я прочел в дневниках профессора.

– Правда? Не припомню такого. Или я что-то упустил? – обратился Костров к Евстолии, но она подтвердила, что тоже не помнит, хотя читала все издания дневников.

– Просто они опубликованы не полностью, – пояснил Шаверни. – Университет Эно, который занимался публикацией наследия моего наставника, издал только те части дневника, которые одобрили представители их кафедры славистики. Они не включили в книгу то, что, по их мнению, не представляло научной ценности. Но ведь я-то прочел эти дневники полностью…

– Стало быть, они не стали издавать… а у кого теперь права на эти неопубликованные фрагменты? У семьи Блэза?

– Нет. Он завещал права университету, а те, так сказать, сняв сливки, принялись ими приторговывать… короче, права на неопубликованные фрагменты дневников выкупил я.

Костров взглянул на гостя с новым интересом.

– И где вы планируете их издавать?

Шаверни приятно улыбнулся.

– Мне кажется, было бы уместно выпустить их в том самом городе, о котором пишет профессор, и где его так хорошо помнят. Ведь ваш музей занимается издательской деятельностью?

Вот и встретились два одиночества. Костров намеревался раскрутить француза, а Шаверни, похоже, ехал сюда с той же целью по отношению к Кострову. Нет, как сказано, скупость и расчетливость французов общеизвестна, но кем надо быть, чтоб не слыхать, что у нас годы тощих коров?

– Господин доктор, – Костров тоже улыбнулся широко и простодушно, – еще совсем недавно, заслышав такое предложение, я немедленно ответил бы согласием. Я и сейчас готов ответить согласием. Но наш музей – не федерального, а областного подчинения. Я постараюсь донести до местного министерства культуры всю важность вашего предложения, но…

– …могут возникнуть сложности с финансированием, я понимаю. Полагаю, затраты я мог бы взять на себя.

Не успел Костров укорить себя, что слишком плохо подумал о человеке, как Шаверни продолжил:

– Но и от вас тоже потребуются некоторые усилия. Объем текста невелик. Однако если мы сделаем двуязычное издание, может получиться вполне достойная книга. Однако русский перевод – это ваша задача.

– Само собой.

– Ну и в качестве ответной услуги я хотел бы попросить вас помочь мне увидеть некоторые достопримечательности. Все-таки иностранцу трудно сориентироваться здесь, этого даже мой наставник не сумел. А я хотел бы пройти по его следам.

– Хотите увидеть могилу Мамаева?

– Верно. – Шаверни шутки не поддержал, он был совершенно серьезен. – А еще я бы хотел посетить одну усадьбу за пределами города, там теперь тоже музей. Вы, возможно, слышали… как же он называется… Медвежий Дол.