Читать книгу Разлом - Олег Николаев - Страница 1

Петербург, наши дни.

Дождь стучал по карнизам, превращая улицы в мутные реки. Артём Волков сидел у окна в своей квартире на Васильевском острове и смотрел, как капли сползают по стеклу, размывая огни фонарей. Третий месяц он жил в режиме автопилота: работа – кухня – кровать. После гибели жены время утратило смысл.

На столе лежала стопка нераспечатанных писем. В основном – счета и уведомления. Но одно выделялось: плотный кремовый конверт без обратного адреса, пахнущий старой бумагой и воском. Артём взял его, ощутив под пальцами рельефный оттиск – какой‑то герб.

Внутри – фотография и лист с машинописным текстом.

На фото – двухэтажный особняк с колоннами, окружённый голыми деревьями. В оконных проёмах – чернота, будто дом затаил дыхание. Внизу, едва различимая, надпись: «Усадьба Воронцовых. 1892».

Текст письма был кратким:

«Артём Николаевич,Вы единственный, кто может завершить то, что началось сто тридцать лет назад.Приезжайте в усадьбу. Она ждёт.P.S. Анна не должна была умереть».

Артём перевернул лист. На обороте – рисунок: круг с вписанными в него символами, похожими на руны. Один из знаков – перевёрнутый крест с петлёй – показался смутно знакомым. Где‑то он его уже видел…

***

Через три дня он стоял у ворот усадьбы.

Дорога от Петербурга заняла больше времени, чем ожидалось: навигатор сбивался, а местные жители, к которым Артём обращался за помощью, смотрели на него с недоумением.

– Воронцовская усадьба? – переспросила старуха у автобусной остановки, поправляя платок. – Так её же закрыли ещё до войны. Да и дорога туда… не всякая машина пройдёт.

Но Артём нашёл.

Дом возвышался на холме, словно выброшенный на сушу корабль. Колонны потрескались, крыша местами провалилась, но в очертаниях фасада читалась прежняя гордая симметрия. На фронтоне – всё тот же герб: щит с перевёрнутым крестом и петлёй.

Волков подошёл к двери. Ручка поддалась с хрустом, будто дом не хотел его впускать.

Внутри пахло пылью, плесенью и чем‑то ещё – сладковатым, как увядшие цветы. Свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на паркете геометрические узоры.

Артём достал телефон, чтобы сделать фото, но экран моргнул и погас. Часы на руке остановились.

– Кто здесь?

Голос раздался из глубины дома. Мужской, низкий, с хрипотцой.

Из тени выступила фигура.

– Григорий Черников, – представился мужчина, протягивая руку. Ему было лет шестьдесят пять, но взгляд – острый, как у человека вдвое моложе. – Хранитель. Хотя, наверное, уже бывший.

– Артём Волков. Я получил письмо…

Черников кивнул, будто ожидал этого.

– Значит, она вас выбрала. Пройдёмте. Есть вещи, которые лучше видеть своими глазами.

Они спустились в подвал. Ступени скрипели, воздух становился гуще, словно Артём пробирался сквозь вязкую тьму. В конце коридора – дверь с тем же гербом. Черников достал ключ, но прежде чем вставить его в замок, обернулся:

– Вы верите в то, что прошлое не умирает? Что оно живёт здесь, в стенах, в камнях, в каждом вздохе этого дома?

Артём не ответил. Он уже чувствовал: что‑то в этом месте знает о нём. Что‑то ждёт.

Дверь открылась.

За ней – комната, заставленная стеллажами с папками и книгами. На столе – раскрытый дневник с пожелтевшими страницами. В центре листа – рисунок перевёрнутого креста с петлёй. Под ним строка, выведенная дрожащей рукой:

«Он говорит, что это единственный способ. Но я вижу тени за его спиной. Они ждут. Они всегда ждут…»

– Это дневник Анны Воронцовой, – тихо сказал Черников. – Она написала его в ночь перед смертью. А вот это… – он достал из ящика стеклянную колбу с тёмным порошком, – то, что осталось от её платья. Кровь не смывается. Ни водой, ни временем.

Артём подошёл ближе. В тот момент, когда его тень коснулась страницы дневника, буквы зашевелились. Строки перестраивались, складываясь в новое предложение:

«Ты пришёл. Теперь ты часть игры».

Он отшатнулся. Черников усмехнулся:

– Добро пожаловать в усадьбу, Артём Николаевич. Здесь всё только начинается.

***

Позже, когда Артём разбирал вещи в гостевой комнате (Черников настоял, чтобы он остался на ночь), в дверь постучали.

На пороге стояла девушка. Лет тридцати, с короткими тёмными волосами и глазами, цвета осеннего неба. В руках – папка с бумагами.

– Лиза Рязанцева, – представилась она. – Я историк. Изучаю архивы усадьбы. Вы, наверное, тоже получили письмо?

Артём кивнул. Лиза вошла, осторожно оглядываясь.

– Этот дом… он не любит незнакомцев. Но вас он пустил. Это что‑то да значит.

Она положила папку на стол и открыла её. Внутри – фотографии, схемы, вырезки из газет 1892 года. На одной из снимков – Анна Воронцова. Её лицо было таким живым, что Артёму показалось: она смотрит прямо на него.

– Я искала доказательства, – тихо сказала Лиза. – Что ритуал, который провёл её жених, не был просто безумной выходкой. Что он сработал. И теперь… теперь я думаю, что вы – ключ.

За окном раздался звук, похожий на стон. Дом дышал.

Артём почувствовал, как холод ползёт по спине. Он знал: завтра он начнёт искать ответы. Но что, если сами ответы – это ловушки?

Лиза осторожно прикрыла за собой дверь и подошла к окну. Дождь усилился – капли барабанили по стеклу, словно пытались что‑то сообщить.

– Вы видели это? – она достала из папки пожелтевшую газетную вырезку. Заголовок гласил: «Таинственное исчезновение графини Воронцовой. Полиция без версий».

Артём пробежал глазами текст. Упоминания о символах на паркете, о странном поведении жениха, о свидетелях, которые «отказывались говорить под угрозой смерти».

– Это не всё, – Лиза перевернула страницу. Следом легла фотография группы людей у входа в усадьбу. На обороте – рукописная пометка: «Участники „Круга Велены“, 1891 г.».

Среди лиц Артём мгновенно выделил одного: мужчина с пронзительным взглядом и медальоном на шее – Александр Воронцов. Рядом с ним – пожилой профессор в очках, молодая женщина с бледным лицом и ещё трое, чьи черты размылись от времени.

– «Круг Велены», – повторил Артём. – Что это?

– Тайное общество, – пояснила Лиза. – Изучали границы между мирами. Ритуалы, символы, «двери» в иные реальности. Воронцов был их лидером. А Анна… она стала жертвой.

За стеной что‑то глухо стукнуло. Оба замерли.

– Дом реагирует на разговоры, – шепнула Лиза, невольно придвинувшись к Артёму. – Он помнит.

***

Позже, когда Лиза ушла, Артём остался один в гостевой комнате. Он разложил на столе находки: письмо, фото усадьбы, дневник Анны, вырезки. В голове крутились вопросы:

Кто отправил письмо?

Почему выбрали именно его?

Что значит «она ждёт»?

Он взял дневник Анны. Страницы шелестели, будто живые. На одной из них – рисунок: круг с символами, идентичный тому, что был на обороте письма. В центре – перевёрнутый крест с петлёй.

Артём достал телефон – экран по‑прежнему не реагировал. Тогда он взял блокнот и перерисовал знак. В тот же миг в комнате стало холоднее. Ветер, которого не могло быть, шевельнул занавески.

Из коридора донёсся шёпот.

Он вышел.

В полумраке коридора стояла фигура. Женщина в белом платье, с распущенными тёмными волосами. Её лицо было размыто, но Артём знал – это Анна.

– Ты пришёл, – её голос звучал не в ушах, а прямо в сознании. – Но время ещё не пришло.

Она протянула руку. На ладони лежал медальон – точно такой же, как у Воронцова на фото.

– Возьми. Он защитит… пока.

Артём шагнул вперёд, но видение растаяло. На полу остался лишь медальон. Холодный металл, гравировка: Per umbram ad lucem.

Он сжал его в кулаке. В тот же миг дом вздохнул. Где‑то вдали, в недрах усадьбы, заскрипели ступени.

***

Утром Артём нашёл Лизу в библиотеке. Она разбирала папки, её пальцы оставляли следы на пыльных обложках.

– Вы видели её? – сразу спросил он.

Лиза подняла глаза. В них не было удивления.

– Анну? Да. Она приходит к тем, кто слышит. Вы взяли медальон?

Он показал вещь. Лиза кивнула:

– Это ключ. Но не к разгадке – к самому дому. Теперь он будет говорить с вами.

– О чём?

Она подошла к стеллажу и вытащила книгу в кожаном переплёте. На обложке – тот же символ: перевёрнутый крест с петлёй.

– О том, что ритуал Воронцова не закончился. Он заморозил процесс. И теперь, спустя сто тридцать лет, кто‑то пытается его завершить.

За окном прогремел гром. Дождь превратился в ливень, а в стёкла будто ударили с той стороны – не рукой, а чем‑то большим.

Артём почувствовал, как медальон в его кармане нагревается.

– Кто это делает? – спросил он, глядя на Лизу.

Она закрыла книгу и тихо ответила:

– Тот, кто отправил вам письмо. И кто знает: вы – последний, кто может остановить это.

В этот момент в глубине дома раздался звон разбитого стекла. А затем – смех. Высокий, женский, но лишённый всякой человечности.

Смех эхом прокатился по коридорам, отражаясь от стен, будто множась. Лиза схватила Артёма за рукав:

– Не слушайте! Это не она… не настоящая Анна.

– А кто? – Артём сжал медальон в кулаке. Металл уже обжигал кожу.

– Эхо. Отголосок. Дом создаёт их из страха, из памяти тех, кто здесь погиб.

Они бросились к лестнице. За спиной что‑то рухнуло – возможно, книжный шкаф, а может, сама стена. В воздухе витал запах озона, как перед грозой, только сильнее, резче.

На первом этаже Черников стоял у входной двери, пытаясь её запереть. Ручки и замки словно жили собственной жизнью: проворачивались, щёлкали, но не фиксировались.

– Он не хочет нас выпускать! – крикнул хранитель, обернувшись. – Дом играет.

– Что нам делать? – Лиза дрожащими пальцами перебирала страницы книги, которую успела схватить из библиотеки.

– Найти центр, – выдохнул Черников. – Сердце ритуала. То место, где Анна… где всё началось.

Артём почувствовал толчок в груди – медальон пульсировал, словно второе сердце. Он потянул их влево, к двери, которой вчера не было на плане дома.

– Туда!

***

Помещение оказалось бывшей музыкальной гостиной. Рояль у стены покрылся паутиной, но клавиши блестели, будто их только что протирали. В центре комнаты – круг, выложенный из тёмных камней. По периметру – те же символы, что в дневнике Анны и на медальоне.

– Алтарь, – прошептала Лиза. – Они проводили ритуал здесь.

Черников подошёл к стене, провёл рукой по обоям, и они легко отошли, обнажив кирпичную кладку с углублением. Внутри лежал свиток, перевязанный чёрной лентой.

– Последнее письмо Анны, – произнёс хранитель, разворачивая бумагу. – Она оставила его для того, кто придёт после.

Артём приблизился. Почерк был неровным, строки прыгали, будто писавший дрожал:

«Если ты читаешь это, значит, он нашёл способ вернуться. Александр не остановился. Он верит, что через мою смерть откроет дверь к „иной истине“. Но я вижу: за дверью – не свет. Там тени, которые ждут, чтобы поглотить мир.Найди мой дневник. Найди медальон. И помни: ритуал можно не завершить, а обратить. Для этого нужно…»

Последняя строка была вырвана.

– Кто‑то удалил ключевую часть, – Лиза коснулась пустого места. – Но здесь есть приписка.

Внизу, мельчайшим почерком:

«Ищи того, кто помнит 1941‑й. Они пытались остановить его тогда».

***

За окном окончательно стемнело. Дождь не прекращался, а дом будто сжимался вокруг них, сужая коридоры, искривляя углы.

– 1941 год, – повторил Артём. – Что там было?

Черников молча подошёл к шкафу, достал потрёпанную коробку. Внутри – пожелтевшие фотографии, военный билет, письмо с печатью госпиталя.

– В войну здесь размещался медпункт. Медсёстры сообщали о «белой даме», которая бродила по коридорам. А в 1942‑м пропал врач – Иван Громов. Он изучал аномалии дома, пытался повторить ритуал, думая, что это «ключ к бессмертию».

– И?

– Его нашли в этой комнате, – хранитель указал на алтарь. – Мертвым. В руках – тот же медальон. Только тогда он был золотым. Теперь – серебряный. Время меняет их.

Лиза вдруг замерла, глядя в окно.

– Там… кто‑то есть.

Сквозь пелену дождя проступала фигура. Женщина в длинном платье, с распущенными волосами. Но теперь Артём разглядел: её силуэт состоял из тумана и осколков света.

– Анна, – прошептал он.

Призрак поднял руку, указывая на стену за алтарём. Там, почти незаметная, темнела трещина. Из неё сочился бледный свет.

– Она показывает путь, – сказала Лиза. – Но если мы войдём…

– Мы можем не вернуться, – закончил Черников. – Или вернёмся… не совсем мы.

Медальон в руке Артёма раскалился докрасна. Голос Анны прозвучал в голове, чёткий и отчаянный:

«Время ещё есть. Но не теряйте ни секунды».

Артём шагнул к трещине. Лиза и Черников – следом.

Когда их силуэты растворились в свете, дом вздохнул с облегчением. Или с предвкушением.

А на столе в музыкальной гостиной остался лежать дневник Анны. На чистой странице сами собой появлялись новые строки:

«Они пошли. Теперь всё зависит от того, кто из них первым увидит правду…»