Читать книгу Живая коллекция. Истории любви - Ольга Баранова - Страница 8

Ветер бил в стекла, словно пытаясь предупредить. Диана стояла в прихожей, сжимая в руках потрепанный рюкзак – не вещь, а символ, вместивший два года жизни. Два года, которые теперь умещались в одно паспорт, две смены белья, фотографию матери и потрепанный томик Цветаевой.

Она не собиралась ничего брать из того, что он ей дарил. Ни бриллиантовые сережки, похожие на кандалы, ни шелковое платье, в котором она чувствовала себя бутафорской куклой. Только свое, самое простое, самое настоящее. То, что было до него.

Из спальни доносилось ровное дыхание. Он спал, счастливый и умиротворенный. После того как заставил ее извиняться в постели. Он был уверен в своей победе, в том, что она снова сломлена. В этом и была его главная ошибка – он перестал видеть в ней человека. Видел только поверхность, гладкую, как лед.

Диана посмотрела на дверь. Не на ту, за которой он спал. А на ту, что вела на лестничную клетку, в промозглую ноябрьскую ночь, в пустоту. Эта дверь казалась ей сейчас и вратами в ад, и дверью в рай одновременно. Потому что неизвестность пугала меньше, чем привычный, вымеренный до минуты ад.

Она прикоснулась пальцами к синяку на ребрах, спрятанному под толстым свитером. Боль была острой, четкой, настоящей. Последний подарок. Больше – нет.

«Уходишь? Без меня ты никто. Ты ничего не сможешь», – эхом звучал в голове его голос. И он был прав. Она не умела ничего из того, что ценилось в его мире. Но она научилась чему-то другому. Молчать. Выживать. И ждать. Ждать этого самого момента, когда страх остаться окончательно перевесит страх уйти.

Она не оставила письма. Не вывела красивым почерком «Прости» или «Это твоя вина». Ее молчание будет громче любых слов. Его первым чувством будет не боль, а ярость. От уязвленного самолюбия. Как она посмела? Кто она такая?

Диана надела самые простые кроссовки, те, что он называл «позорными». Взяла со стола ключ, оставив свой, от квартиры, аккуратно на блюдечке. Символический жест отрезания.

Пальцы дрожали, когда она поворачивала ручку входной двери. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит весь дом. Она задержала дыхание, ожидая крика, тяжелых шагов сзади. Но было тихо.

Шаг. Еще шаг. Она на лестничной площадке. Дверь с легким щелчком закрылась за ее спиной. Не замком, а целой эпохой.

Холодный воздух обжег легкие. Диана спустилась по лестнице, не в лифте. Она боялась замкнутого пространства, звука двигателя. На улице моросил дождь. Она закинула рюкзак за спину и пошла, не оглядываясь на освещенные окна своей – уже бывшей – жизни. Она не знала, что будет завтра. Где будет ночевать, на что жить. В кармане жалкие сбережения, отложенные по пятисот рублей за долгие месяцы.

Но впервые за два года она дышала полной грудью, и каждый вдох, несмотря на боль в боках, был сладок. Это был ее воздух. Ее ночь. Ее дождь. И ее путь, страшный, неизведанный, но ведущий только вперед. Прочь от тирании любви, которая была не любовью, а медленным удушьем.

Она просто шла. И с каждым шагом груз, годами давивший на плечи, становился чуть легче. Он еще кричал в ее голове, он еще держал ее за душу когтями, но расстояние между ними уже измерялось не сантиметрами, а метрами. Скоро будет километрами.

Диана ускорила шаг, растворяясь в серой пелене ночного города, как призрак, обретший плоть. Как человек, наконец-то решившийся родиться заново. Сквозь боль. Сквозь страх. Но – самостоятельно.

Дверь в квартиру открылась еще до того, как она успела достать ключ. Мама стояла на пороге, не в фартуке с пирожками, как в сладких снах, а в стареньком домашнем халате, с лицом, на котором были видны морщины. Она просто смотрела – на потрепанный рюкзак, на впалые глаза, на шею, которую дочь инстинктивно прикрывала шарфом.

– Мама, – голос сорвался в шепот, хриплый от слез и молчания.

Слова не понадобились. Мама распахнула объятия, и это был не нежный, осторожный жест, а крепкий, почти грубый захват, будто она вырывала ее из невидимых рук, все еще цепляющихся за плечи. Девушка вжалась в этот знакомый запах – лавандового мыла и домашнего покоя – и впервые за два года позволила себе обмякнуть. Не боясь, что ее слабость используют, не ожидая упрека.

И она плакала. Не красиво, с тихими слезами, а рыдая, захлебываясь, уткнувшись в халат. А мама гладила ее по волосам, спутанным в беспомощный узел, и твердила одно, как заклинание: «Всё, дочка. Ты дома. Всё, всё уже позади».

Потом была кухня. Не накрытый праздничный стол, а простая кружка с чаем, который мама держала в ее руках, разжимая закоченевшие пальцы. «Пей. Просто пей». И девушка пила, чувствуя, как тепло разливается по внутренностям, оттаивая что-то ледяное и окаменевшее под грудью.

– Я такая дура, – вырвалось у нее наконец, сквозь ком в горле. – Я же видела, с самого начала… Я думала…

– Не думай сейчас, – тихо, но твердо прервала мама. Ее глаза, обычно мягкие, сейчас были острыми, как скальпель. – Ты выжила. Ты ушла. Ты здесь. Всё остальное – потом.

Она взяла ее лицо в свои рабочие, шершавые ладони. Не жених с его бархатными речами и железной хваткой. А эти руки, которые мыли, готовили, шили и никогда, никогда не сжимались в кулак.

– Никто не имеет права делать тебе больно, – сказала мама, и в ее голосе звучала сталь, которой девушка в ней не знала. – Никто. А тот… он просто оказался чудовищем. Распознать такое с первого взгляда невозможно.

Девушка смотрела в эти родные, уставшие глаза и видела в них не разочарование, не стыд за сломанную дочь, а яростную, первобытную готовность стать щитом. Стеной. Крепостью. Здесь, на этой старой кухне, под гул холодильника, рушилась та реальность, где ее чувства были ничтожны, а слова – ложью. Здесь ее боль не была досадной помехой. Ее просто любили.

Она вздохнула – глубоко, как будто после долгого ныряния. Жизнь, простая и невозмутимая, шла своим чередом. И она, наконец, была ее частью. Не постановкой, не тюрьмой. Домом.

Мама поймала ее взгляд и слабо улыбнулась.

– Спи сегодня со мной. Как в детстве, когда тебе снились плохие сны.

– Они все еще снятся, – призналась девушка.

– Ничего, – мама вытерла ей мокрую щеку большим пальцем. – Теперь я буду рядом. И мы их прогоним.

На утро Диана с мамой пекли пирожки.

– Мама, я так счастлива, что я снова дома, рядом с тобой.

– Все будет хорошо доченька.

Их милый диалог, прервал звонок в дверь. На пороге стоял Марк.

Ключ от твоего нового замка он, кажется, нашел на тумбочке. Он стоял на пороге, вытиснувшись в дверной проем, и пахло от него не агрессией, а тоской – дешевым одеколоном и нестиранным свитером. Так пахнет поражение. Она этого от него не ожидала.

– Пустишь? На пять минут. Мне просто… нужно поговорить.

Голос у него был сломанный, как после долгой болезни. Диана отступила на шаг, автоматически, и он тут же переступил порог, заполнив собой узкий коридор. Все в нем было знакомо до боли: стертые джинсы, привычка стоять, переминаясь с ноги на ногу, взгляд, который искал ее глаза и не находил их.

Он не сел, когда она предложила. Простоял на середине комнаты, словно на краю пропасти, и говорил в пол.

– Я все понял. Я был… я был ужасен. Я это вижу теперь. Каждую ночь пересматриваю, как орал на тебя по каждому поводу.. Как требовал читать твои переписки. Как сжал твою руку тогда и не отпускал. Во мне будто сидел кто-то другой. А теперь он ушел. И я… я пустой.

Он говорил красиво. Выверенно. Так всегда говорят, когда теряют контроль. В его словах были осколки правды – да, он орал. Да, сжимал руку. Но он аккуратно опустил закатывание глаз от ревности, ледяное молчание, которое длилось днями, мелкие уколы: «Ты в этом платье выглядишь… доступно». Он предлагал ей покаяние за конкретные грехи, но не за систему, в которой она была виновата по умолчанию.

– Я иду к психологу, – сказал он, наконец подняв на нее глаза. В них была мокрая, щенячья надежда. – Я делаю упражнения. Учусь дышать, когда злюсь. Я стану другим. Я уже стал. Просто дай мне шанс это доказать.

Он протянул руку, но не чтобы коснуться ее, а будто показывая пустую ладонь. Смотри, никакого оружия. Только я, раненый и понявший.

И что-то в ней дрогнуло. Не любовь – нет, это чувство он выжег дотла. Дрогнула жалость. Знакомая и токсичная. Жалость к этому большому, сломанному мальчику, который стоит в центре ее новой жизни и умоляет вернуться в ад, который стал для нее домом.

Она посмотрела на его сжатые кулаки. Он всегда так делал, когда нервничал. Костяшки белели. Он говорил о дыхательных упражнениях, но его дыхание было коротким, прерывистым. Он говорил, что другой, но его тело помнило старые паттерны: напряжение в плечах, готовность к взрыву.