Читать книгу Не тот подарок - Ольга Юрьевна Овчинникова - Страница 2

Степаныч лежал дома, на продавленном диване, обтянутом пошарпанной красной тканью. Кисть его левой руки была замотана толстым слоем бинта, точно кто-то начал делать мумию, но потом передумал. На лысеющем затылке в седых волосах краснела засохшая кровь.

У стены напротив, на тумбочке стоял телевизор – по виду такой же старикан, как и сам Степаныч. Вчера в корпусе древнего ящика затрещало, по экрану пошли помехи, и говорливый друг умолк навсегда. Степаныч бросил взгляд на своё отражение в мёртвом экране монитора. В относительной тишине освободилась масса свободного времени для пространственных размышлений вселенского уровня.

Может ли человек сам управлять событиями, или он встроен в мировую матрицу, как винтик, где всё решено заранее?

Он не любил оставаться дома. Перед новогодними праздниками на работе был аврал, и если бы не несчастный случай на производстве, Степаныч ни в жисть бы не ушёл раньше положенного. Да что там говорить: он всегда уходил позже всех, когда вахтёры, скучая, уже дежурили на проходной вполглаза, и всё чаще оставался в цеху допоздна.

И с этой балкой ещё…

Как известно, у рукастых мужиков левая рука обычно недолго является таковой, – а иногда и пальцев лишается, коль зазеваешься. Ладно, хоть тут повезло – ничего не оторвало. Сам виноват, целиком и полностью: плохо закрепил при погрузке балку, вот она ему на бошку-то и соскочила, да и руку наискось задела торчащей щепкой. Пропорол мясо так, что закровянил порог, полы, – откуда только в тощем теле нашлось столько красной жидкости.

Если это судьба, то зачем так случилось?

Степаныч нащупал здоровой рукой остатки волос на затылке и дорожку лескообразных швов. В ухе пищал комар – надоедливым писком, который то затихал, то мерзким ультразвуком буравил мозг.

В травме его принял плохо говорящий узбек, – больше зыркал чернющими глазищами, светил в зрачки фонариком, показывал согнуть и разогнуть кисть, цокал языком и твердил: «Повезло, цел, цел, сухожил». Из пластикового пузырька он промыл старику раны на голове и руке, и сделал два укола – один в кисть, другой в тощую ягодицу старика. Наложил ровные дорожки швов – быстро и грамотно, точно этим всё время и занимался. На голове даже волосы почти не состриг, да и что там было стричь – лысину? Зашил, запшикал синим аэрозолем: торчащие в ряд кончики лески стали похожи на ползущих экзотических гусениц.

Потом доктор дал список – чем обрабатывать плюс таблетки, – и велел через десять дней снять швы уже по прописке.

Старик, прихрамывая, поплёлся домой, не зная, чем теперь занять себя, непутёвого. И когда он был дома, ему позвонил бригадир Михей.

– Слушь, Степаныч, – он шмыгнул носом, откашлялся и замолчал.

И с этим молчанием, а потом виноватым сопением Степанычу стало всё ясно-понятно: руководство просило сообщить, что надо ему уйти. И что давно пора. Техника безопасности, не дай бог, никому не нужны проблемы, ценим и уважаем, больничный будет оплачен, спасибо и до свидания, – передал Михей и, буркнув «С наступающими!», скоропостижно попрощался.

Мир поник, съежился в чёрную точку, и где-то в центре груди нарисовался вакуум. Степаныч двинул на центр комнаты табуретку – потёртую от времени, сколоченную из грубых досок, – присел и запрокинул голову.

Под потолком, перекосившись, висела простенькая люстра с плоскими сосульками из мутного пластика – одной или двух не хватало только.

Но Степаныч смотрел вовсе не на это, а на торчащий из потолка крепёж над ней, – смотрел так долго, что шея заныла. Пришлось прерваться.

Он похромал к окну. Там в куполообразном свете фонаря светился, падая на землю, снежок. Чёрные стволы тополей спрятались за белесой вуалью, горизонт исчез. Мимо мусорного бака прошла полосатая кошка, оставив вереницу следов. И в тишине, прерываемой отрывистым звоном в ухе, стало отчётливо слышно шорох падающих снежинок.

Время остановилось.

И в этой паузе и безвременье Степаныч вдруг ясно услышал голос покойной матушки.

– Сынок, Серёженька, – прозвучало прямо у него за спиной.

Степаныч вздрогнул и обернулся. В центре комнаты всё также стояла табуретка, – только она и всё.

Крепко его, видать, по кумполу приложило.

Голос продолжил:

– А ты Деду Морозу письмо отправил?

В голове разом всплыли детские воспоминания: как матушка спрашивала про это, а в доме огоньками играли гирлянды, пахло ёлкой и мандаринами, – и взрослым казалось, что грядущий год непременно компенсирует все трагедии и неудачи прошлого.

Отца у мальчика не было, и виртуальный Дед Мороз был за него. Написать деду письмо стало семейной традицией.

Потом жизнь понеслась: после школы – армия, там техникум, а затем Степаныч стал обычным, среднестатистическим работягой, который впахивал на промзоне.

Женился поздно.

Детей бог не дал – может, потому ещё жена его, любовь жизни всея, кареглазая Варенька, была бесконечно несчастной, бесшумно плакала по ночам, а когда ей стукнуло тридцать пять и вовсе осунулась, перестала следить за собой. Днём, бывало, долго смотрела она в окно, в одну точку, на ствол растущего неподалёку тополя. Когда Степаныч приходил с работы, на кухне было пусто и холодно, и он жарил себе яичницу, или варил пельмени.

Потом как-то Варя воспряла, будто весной повеяло.

А потом ушла от него.

Он запомнил её улыбку, когда она уходила. Извинительную гримасу, блестящие глаза с неуловимым взглядом то в пол, то в плинтус. Ушла без чемодана и объяснений.

У Степаныча тогда кусок жизни будто отрезали – лучший её кусок.

Через месяц он зашёл в супермаркет неподалёку и случайно увидел её с другим – незнакомым бородачом, которого его родная, душа его, Варенька держала под руку, вцепившись, как в крепкий поручень. У Варвары угадывался круглый животик, и это был явно не первый месяц беременности, и даже не третий, – как он мог этого не заметить? Она улыбалась так счастливо, что не видела ничего вокруг, и никого, – и даже ошеломлённого Серёгу в очереди у соседней кассы не углядела.

Её уход тогда стал ему абсолютно понятен.

После этого он на пару месяцев провалился в крепкий запой. Внутри всё почернело, закаменело. Он сник и осунулся, и больше уже не женился.