Читать книгу Автобиография йога - Парамаханса Йогананда - Страница 5

Характерными чертами индийской культуры долгое время были поиск высших истин и сопутствующие ему отношения «ученик – гуру» [Прим. 1–2]. Мой собственный путь привел меня к христоподобному мудрецу, чья прекрасная жизнь сохранилась в веках. Он был одним из великих мастеров, которые представляют собой единственное оставшееся богатство Индии. Появляясь в каждом поколении, они защищали свою землю от судьбы Вавилона и Египта.

Я обнаружил, что мои самые ранние воспоминания отражают анахроничные черты предыдущего воплощения. Ко мне приходили отчетливые воспоминания о далекой жизни, в которой я был йогом [Прим. 1–3] среди снегов Гималаев. Эти проблески прошлого, указав какую-то неизмеримую связующую нить, также позволили мне заглянуть в будущее.

Беспомощность и унижения младенчества не изгладились из моей памяти. Я с горечью осознавал, что не могу ходить и свободно выражать себя. Когда я осознал свое телесное бессилие, во мне поднялись молитвенные порывы. Моя мощная эмоциональная жизнь обрела безмолвную форму в виде слов на многих языках. Среди неразберихи языков мое ухо постепенно приспособилось к бенгальским слогам, которые произносит мой народ. Поразительна обширность младенческого ума – который взрослому кажется ограниченным погремушками и пальчиками ног.

Психологическое напряжение и мое невосприимчивое тело часто вызывали у меня приступы непреодолимого плача. Я помню, как вся семья была озадачена моим горем. Меня переполняют и более счастливые воспоминания: мамины ласки, мои первые попытки ползать и что-то лепетать. Эти ранние триумфы, которые обычно быстро забываются, тем не менее являются естественной основой уверенности в себе.

Мои далеко идущие воспоминания не уникальны. Известно, что многие йоги сохраняли самоосознавание, не прерывающееся при драматических переходах от «жизни» к «смерти» и обратно. Если человек – это всего лишь тело, то утрата физической формы действительно ставит точку на пути самоидентификации. Но если пророки, которые обитали здесь на протяжении тысячелетий, говорили правду, то человек по сути своей бестелесен. Неизменное ядро человеческого эгоизма лишь временно связано с сенсорным восприятием.

Ясные воспоминания о младенчестве кажутся необычными, однако встречаются не так уж редко. Путешествуя по многим странам, я не раз слышал рассказы о первых днях жизни из уст правдивых мужчин и женщин.

Я появился на свет в последнем десятилетии XIX века и провел свои первые восемь лет в Горакхпуре. Я родился в Соединенных провинциях Северо-Восточной Индии. У моих родителей было восемь детей: четыре мальчика и четыре девочки. Я, Мукунда Лал Гхош [Прим. 1–4], был вторым сыном и четвертым ребенком в семье.

Отец и мать были бенгальцами из касты кшатриев [Прим. 1–5]. Оба обладали святой натурой. Их взаимная любовь, спокойная и исполненная достоинства, никогда не проявлялась легкомысленно. Идеальная родительская гармония была центром спокойствия для восьми юных бурлящих жизней.

Отец, Бхагабати Чаран Гхош, был добрым, серьезным, временами суровым человеком. Горячо любя его, мы, дети, все же соблюдали определенную почтительную дистанцию. Выдающийся математик и логик, он руководствовался в первую очередь своим интеллектом. А мама была королевой сердец и учила нас только с помощью любви. После ее смерти отец стал проявлять больше внутренней нежности. Тогда я заметил, что его глаза часто смотрели взглядом моей мамы.

В присутствии матери мы впервые испытали горечь и сладость знакомства со Священными писаниями. Строфы из «Махабхараты» и «Рамаяны» [Прим. 1–6] использовались для соблюдения требований дисциплины. Наставления и наказания шли рука об руку.

Ежедневным жестом уважения к отцу было то, что после обеда мама заботливо одевала нас и потом мы всей семьей встречали его с работы. Он занимал должность вице-президента в правлении железной дороги Бенгалия – Нагпур, одной из крупных компаний Индии. Его работа была связана с путешествиями, и, пока я был маленьким, наша семья несколько раз переезжала из города в город.

Мать всегда помогала нуждающимся. Отец тоже был добрым человеком, но его уважение к закону и порядку распространялось и на бюджет. Однажды мама за две недели потратила на кормление бедных больше месячного дохода отца.

– Пожалуйста, я прошу только об одном: держи свою благотворительность в разумных границах.

Даже такой мягкий упрек со стороны мужа был обиден для матери. Она позвала рикшу, даже не намекнув нам, детям, на какие-либо супружеские разногласия.

– Прощай, я уезжаю в родительский дом.

Древний ультиматум!

Мы разразились изумленными причитаниями. Как нельзя кстати появился наш дядя по материнской линии; он шепотом дал отцу пару мудрых советов, которые, без сомнения, давались в таких случаях веками. После того, как отец произнес несколько примирительных фраз, мама с радостью отпустила рикшу. Так закончилась единственная известная мне ссора между родителями. Но я помню один характерный разговор.

– Пожалуйста, дай мне десять рупий для несчастной женщины, которая стоит на пороге, – мамина улыбка всегда обладала силой убеждения.

– Почему десять рупий? Одной вполне достаточно.

Сказав это, отец в свое оправдание добавил:

– Когда внезапно умерли мой отец, бабушка и дедушка, я впервые почувствовал вкус бедности. По утрам мне нужно было идти несколько миль до школы, а весь мой завтрак состоял из маленького банана. Позже, в университете, я так нуждался, что однажды обратился за помощью к богатому судье. Я попросил выделять мне одну рупию в месяц. Он отказал, заметив, что важна даже рупия.

– С какой горечью ты вспоминаешь, что он отказал тебе в этой рупии! – сердце мамы мгновенно откликнулось на отцовскую логику. – Ты хочешь, чтобы эта женщина тоже с болью вспоминала, как ты не дал ей десять рупий, которые ей срочно нужны?

– Ладно, ты выиграла! – извечным жестом побежденных мужей он открыл бумажник. – Вот банкнота в десять рупий. Передай это ей в знак моей доброй воли.

Отец, как правило, первым делом отвечал «нет» на любое новое предложение. Его отношение к незнакомой женщине, которая так легко завоевала симпатию мамы, было проявлением его обычной осторожности. Неготовность к мгновенному согласию – типичному для французского мышления на Западе – на самом деле является всего лишь соблюдением принципа «должного размышления». Я всегда считал отца разумным и уравновешенным в суждениях. Когда я подкреплял свои многочисленные просьбы парой веских аргументов, он неизменно соглашался, и моя заветная цель, будь то поездка в отпуск или новый мотоцикл, оказывалась в пределах досягаемости.

Отец был сторонником строгой дисциплины в воспитании детей, а его отношение к самому себе было поистине спартанским. Например, он никогда не посещал театры, а отдыхом ему служили различные духовные практики и чтение «Бхагавадгиты» [Прим. 1–7]. Избегая всякой роскоши, он носил единственную пару старых ботинок, пока они не приходили в негодность. Когда в обиход вошли автомобили, его сыновья купили каждый по одному, но отец всегда ездил к себе в офис на обычном трамвае. Накопление денег ради власти было чуждо его натуре. Однажды он стал учредителем Калькуттского городского банка, но отказался владеть какими-либо его акциями. Он просто хотел в свободное время исполнять свой гражданский долг.

Через несколько лет после того, как отец вышел на пенсию, в железнодорожную компанию «Бенгалия – Нагпур» приехал аудитор из Англии. Проверяя бухгалтерские книги, англичанин в изумлении обнаружил, что отец ни разу не пришел получить ни одну из множества премий, которые ему начисляли.

– Он работал за троих! – сказал аудитор руководству компании. – Ему причитается 125 000 рупий (сегодня это эквивалент 41 250 долларов) в качестве компенсации.

Чиновники вручили отцу чек на эту сумму. Он так мало об этом думал, что даже не упомянул в разговоре с семьей. Много позже мой младший брат Бишну стал расспрашивать его, заметив крупный депозит в банковской выписке.

– Зачем радоваться материальной выгоде? – ответил отец. – Тот, кто стремится к цели умственного равновесия, не радуется приобретению и не впадает в уныние от потери. Он знает, что человек приходит в этот мир с пустыми руками и уходит без гроша в кармане.

В начале своей супружеской жизни мои родители стали учениками великого Мастера Лахири Махасайи из Бенареса. Влияние этого учителя укрепило аскетический характер отца. Однажды мама сделала моей старшей сестре Роме удивительное признание:

– Мы с вашим отцом живем вместе как муж и жена только раз в год, чтобы иметь детей.

Отец впервые познакомился с Лахири Махасайей через Абхинаша Бабу [Прим. 1–8], служащего Горакхпурского отделения железной дороги Бенгалия – Нагпур. Абхинаш услаждал мой юный слух захватывающими рассказами о многих индийских святых. В заключение он неизменно восхвалял превосходство своего собственного гуру.

Однажды ленивым летним днем, когда мы с Абхинашем сидели в тени на лужайке, он задал интригующий вопрос:

– Слышал ли ты когда-нибудь о том, при каких необычных обстоятельствах ваш отец стал учеником Мастера Лахири Махасайи?

Я с улыбкой покачал головой, предвкушая нечто удивительное.

– Много лет назад, еще до твоего рождения, когда мы работали в Горакхпуре, я попросил своего начальника – твоего отца – дать мне недельный отпуск. Я сказал, что хочу навестить своего Мастера в Бенаресе. Твой отец нахмурился и назвал мой план нелепым. «Ты собираешься стать религиозным фанатиком? – спросил он. – Если хочешь добиться успеха, сосредоточься на своей офисной работе».

В тот день, печально возвращаясь домой по лесной тропинке, я встретил твоего отца в паланкине. Он попросил слуг остановиться, а затем отпустил их и пошел рядом со мной. Стремясь меня утешить, он указал на преимущества мирского стремления к успеху. Но я слушал его безучастно. Мое сердце повторяло: «Лахири Махасайя! Я не смогу жить, если не увижу тебя!»

Тропинка привела нас к краю тихого поля, где лучи предвечернего солнца все еще освещали волнистый ковер дикой травы. Мы остановились в восхищении. И вдруг там, в поле, всего в нескольких ярдах от нас, появился силуэт моего великого гуру! [Прим. 1–9] В наших изумленных ушах прозвучал его голос: «Бхагабати, ты слишком строг к своему подчиненному!» Затем гуру исчез – так же загадочно, как и появился.

Опустившись на колени, я восклицал: «Лахири Махасайя! Лахири Махасайя!» Твой отец несколько мгновений стоял неподвижно, словно в оцепенении, а затем сказал: «Абхинаш, я не только даю тебе отпуск, но и себе самому разрешаю завтра отправиться в Бенарес. Я должен познакомиться с этим великим Лахири Махасайей, который способен материализоваться, когда пожелает, и заступиться за тебя! Я возьму с собой жену и попрошу этого учителя посвятить нас в его духовный путь. Ты проведешь нас к нему?» – «Конечно».

Я преисполнился радости от такого чудесного ответа на мою молитву и быстрого, благоприятного поворота событий. На следующий вечер мы с твоими родителями отправились в Бенарес. Там мы сели в повозку, запряженную лошадьми, а в самом конце нам пришлось идти по узким улочкам к уединенному дому моего гуру. Войдя в его маленькую гостиную, мы поклонились учителю, застывшему в привычной позе лотоса. Прищурив свои пронзительные глаза, он устремил взор на твоего отца и сказал те же слова, которые мы слышали двумя днями ранее, посреди поля в Горакхпуре: «Бхагабати, ты слишком строг к своему подчиненному!»

Затем Мастер добавил: «Благодарю за то, что ты позволил Абхинашу меня навестить. Я также рад, что ты сам приехал ко мне вместе с женой».

К радости твоих родителей, гуру посвятил их в духовную практику крийя-йоги [Прим. 1–10]. С того памятного дня, когда мне было это видение, мы с твоим отцом стали братьями-соучениками и потому близко подружились. Лахири Махасайя проявил определенный интерес к твоему рождению. Твоя жизнь, несомненно, будет связана с его собственной: благословение учителя никогда не иссякает.

Лахири Махасайя покинул этот мир вскоре после того, как в нем появился я. Фотография Мастера в богато украшенной рамке всегда украшала наш семейный алтарь в разных городах, куда отец переезжал по работе. Часто утром и вечером мы с мамой медитировали перед импровизированным алтарем, поднося цветы, смоченные в ароматной сандаловой пасте. Ладаном и миррой, а также нашими общими молитвами мы чтили Божественность, которая нашла полное выражение в Лахири Махасайе.

Его фотография оказала огромное влияние на мою жизнь. По мере того, как я рос, вместе со мной росли мысли о Мастере. Во время медитации я часто видел, как его фотографическое изображение выходит из маленькой рамки и, обретая живую форму, садится передо мной. Когда я пытался прикоснуться к стопам его сияющего тела, оно менялось и снова становилось картинкой. Когда детство перешло в отрочество, я обнаружил, что Лахири Махасайя превратился в моем сознании из маленького изображения, заключенного в рамку, в живое, просветляющее присутствие. Я часто молился ему в минуты испытаний или замешательства и находил внутри себя его утешительное руководство. Сначала я горевал, потому что физически его больше не было в живых. Когда я начал осознавать его тайную вездесущность, я перестал горевать. Он часто писал тем из своих учеников, которые очень хотели его увидеть: «Зачем приходить, чтобы увидеть мои кости и плоть, когда я всегда в пределах досягаемости вашей кутастхи (духовного зрения)?»

Примерно в возрасте восьми лет я получил благословение от фотографии Лахири Махасайи в виде чудесного исцеления. Это событие усилило мою любовь. Находясь в нашем семейном поместье в Ичапуре (Бенгалия), я заболел азиатской холерой. Моя жизнь была под угрозой, и врачи ничего не могли поделать. Стоя у моей постели, мама отчаянно просила меня взглянуть на портрет Лахири Махасайи, висящий на стене над моей головой:

– Мысленно поклонись Мастеру! – она знала, что я слишком слаб даже для того, чтобы сложить руки в знак приветствия. – Если ты действительно проявишь свою преданность и внутренне преклонишь перед ним колени, твоя жизнь будет спасена!

Я посмотрел на фотографию и увидел ослепительный свет; он окутал мое тело и всю комнату. Тошнота и другие неконтролируемые симптомы исчезли, и мне стало лучше. Я сразу почувствовал себя достаточно сильным, чтобы наклониться и коснуться ног матери в знак признательности за ее безграничную веру в своего гуру. Мама то и дело прижималась лбом к маленькому изображению.

– О Вездесущий учитель, благодарю тебя за то, что твой свет исцелил моего сына!

Я понял, что она тоже стала свидетелем того лучистого сияния, благодаря которому я мгновенно излечился от смертельно опасной болезни.

Та фотография – одна из моих самых ценных вещей. Ее подарил отцу сам Лахири Махасайя, и она несет в себе священную вибрацию. У этого снимка чудесное происхождение. Историю о нем я услышал от Кали Кумара Роя, другого брата-соученика моего отца.

Выяснилось, что учитель не любил фотографироваться. Однажды, несмотря на его протест, была сделана групповая фотография, на которой его запечатлели с группой преданных, включая Кали Кумара Роя. Проявив фотопластинку, фотограф в изумлении обнаружил на ней четкие изображения всех учеников – и лишь пустое пространство в центре, где он вполне обоснованно ожидал увидеть очертания Лахири Махасайи. Этот феномен широко обсуждался.

Один из учеников, в миру опытный фотограф, по имени Ганга Дхар Бабу самонадеянно заявил, что от его объектива учитель точно не ускользнет. На следующее утро, когда Гуру сидел в позе лотоса на деревянной скамье за ширмой, Ганга Дхар Бабу принес свое оборудование. Желая добиться успеха, он принял все меры предосторожности и с жадностью отснял двенадцать кадров. Однако потом на каждом снимке обнаружились лишь деревянная скамья и ширма, а фигура Мастера снова отсутствовала.

Со слезами уязвленной гордости Ганга Дхар Бабу бросился искать своего гуру. Прошло много часов, прежде чем Лахири Махасайя нарушил молчание содержательным комментарием:

– Я – Дух. Может ли твоя камера отразить вездесущее Невидимое?

– Я вижу, что это невозможно! Но, Святой господин, я с любовью желаю запечатлеть телесный храм, в котором, согласно моему узкому восприятию, этот Дух явно обитает в полной мере.

– Тогда приходи завтра утром. Я буду тебе позировать.

Наутро фотограф снова навел фокус. На этот раз на пластине была четко видна священная фигура, не окутанная таинственной неуловимостью. Мастер никогда больше не позировал для снимков; по крайней мере, я их не видел.

Ту единственную фотографию я воспроизвожу в этой книге. По красивым чертам лица Лахири Махасайи, существа из вселенской касты, едва ли можно судить о том, к какой расе он принадлежал. В его загадочной улыбке слегка проявляется глубокая радость общения с Богом. Его глаза полуоткрыты-полузакрыты – как будто направлены во внешний мир лишь условно. Совершенно чуждый земных соблазнов, он всегда был полностью осведомлен о духовных проблемах искателей, которые обращались к нему за помощью.

Вскоре после моего исцеления с помощью образа гуру на меня снизошло духовное видение. Однажды утром, сидя на кровати, я погрузился в глубокую задумчивость.

«Что скрывается за темнотой закрытых глаз?» – внезапно пришла мне в голову тревожная мысль. Внезапно пространство перед моим внутренним взором озарилось огромной вспышкой света. В этом свете, подобно миниатюрным кинокадрам на большом сияющем экране у меня во лбу, появились божественные фигуры святых, сидящих в позе медитации в горных пещерах.

– Кто вы? – произнес я вслух.

– Гималайские йоги.

Трудно описать словами эту реакцию небес; мое сердце затрепетало.

– Ах, я так хочу отправиться в Гималаи и стать таким, как вы!

Видение исчезло, но серебристые лучи все расширяющимися кругами расходились в бесконечность.

– Что это за чудесное сияние?

– Я Ишвара [Прим. 1–11]. Я Свет, – этот голос был подобен шелесту облаков.

– Я хочу стать с Тобой единым целым!

В медленном угасании моего божественного экстаза родилось и навсегда осталось вдохновение искать Бога: «Он – вечная, всегда новая Радость!» Это воспоминание сохранялось еще долго после того волшебного дня.

Есть еще одно раннее воспоминание, неизгладимое в буквальном смысле этого слова – потому что шрам от него я ношу по сей день. Ранним утром мы с моей старшей сестрой Умой сидели под нимовым деревом рядом с нашим домом в Горакхпуре. Ума помогала мне делать упражнения по бенгальскому языку, когда мне удавалось оторвать взгляд от попугаев, которые неподалеку лакомились спелыми фруктами маргоза. Сестра тогда лечила фурункул на ноге, и рядом с нами стояла баночка мази. Я намазал немного мази себе на предплечье.

– Зачем ты мажешь лекарство на здоровую руку?

– Ну, сестренка, я чувствую, что завтра у меня будет фурункул. Я испытываю твою мазь на том месте, где он появится.

– Ты маленький лгун!

Меня переполнило негодование:

– Сестренка, не называй меня лгуном, пока не увидишь, что произойдет утром.

На Уму это не произвело впечатления, и она трижды повторила свою насмешку. Когда я медленно отвечал, в моем голосе звучала непреклонная решимость:

– Силой своей воли я утверждаю, что завтра у меня на руке в этом самом месте появится довольно большой нарыв, а твой фурункул увеличится вдвое по сравнению с нынешним размером!

Утро застало меня с огромным гнойником на указанном месте, а фурункул на ноге Умы действительно увеличился вдвое. Сестра с криком бросилась к матери:

– Мукунда стал некромантом!

Мама строго-настрого запретила мне использовать силу слов для причинения вреда. Я всегда помнил ее наставление и следовал ему.

Мой нарыв пришлось лечить хирургическим путем. Заметный шрам, оставшийся после разреза, сделанного врачом, виден и по сей день. На моем правом предплечье есть постоянное напоминание о силе человеческого слова.

Оказалось, что эти простые и на первый взгляд безобидные фразы, обращенные к Уме и произнесенные с глубокой сосредоточенностью, обладали достаточной скрытой силой, чтобы взорваться подобно бомбам и произвести определенный пагубный эффект. Позже я понял, что взрывную силу речи можно мудро направить на избавление своей жизни от трудностей и благодаря этому обойтись без шрамов и упреков [Прим. 1–12].

Однажды наша семья переехала в Лахор, город в Пенджабе. Там я приобрел картину с изображением Божественной Матери в образе богини Кали [Прим. 1–13]. Она освятила скромный неофициальный алтарь на балконе нашего дома. Меня охватило твердое убеждение, что любая из моих молитв, произнесенных в этом священном месте, увенчается исполнением. Однажды, стоя там с Умой, я наблюдал за двумя воздушными змеями, парящими над крышами зданий на противоположной стороне нашего узкого переулка.

– Почему ты такой тихий? – игриво толкнула меня Ума.

– Я просто думаю, как это чудесно, что Божественная Мать дает мне все, о чем я прошу.

– Я уверена, что она подарит тебе этих двух воздушных змеев! – насмешливо хихикнула сестра.

– Вполне возможно, – кивнул я и начал молча молиться о том, чтобы змеи достались мне.

В Индии проводятся состязания по управлению воздушными змеями, веревки которых принято покрывать клеем и толченым стеклом. Каждый игрок пытается перерезать веревку противника. Освобожденный воздушный змей парит над крышами; ловить его – большое удовольствие. Поскольку мы с Умой находились на балконе, казалось невозможным, чтобы какой-нибудь выпущенный воздушный змей попал нам в руки; их веревки, естественно, болтались над крышами.

Игроки на другой стороне переулка начали свое состязание. Кто-то перерезал одну веревку, и воздушный змей тут же поплыл в мою сторону. На мгновение его остановил внезапный порыв ветра, которого оказалось достаточно, чтобы веревка прочно зацепилась за кактус на крыше ближайшего дома. Образовалась идеальная петля, за которую удобно было схватиться. Я вручил приз Уме.

– Это была просто невероятная случайность, а не ответ на твою молитву. Если другой воздушный змей тоже прилетит к тебе, я поверю.

В темных глазах сестры было больше изумления, чем в ее словах.

Я продолжал молиться с нарастающей интенсивностью. Другой игрок сделал неловкое движение и внезапно упустил своего воздушного змея. Тот устремился ко мне, танцуя на ветру. Соседский кактус, мой услужливый помощник, снова перехватил веревку воздушного змея и закрепил в петле, за которую я смог ухватиться. Я вручил Уме второй трофей.

– Воистину, Божественная Мать прислушивается к тебе! Для меня все это слишком необычно!

Сестра убежала, как испуганный олененок.

[Прим. 1–2] Духовный учитель; от санскритского корня «гур» – поднимать, возвышать.

[Прим. 1–3] Практикующий йогу, «единение», древнюю индийскую науку медитации на Бога.

[Прим. 1–4] Мое имя было изменено на «Йогананда» в 1914 году, когда я вступил в древний монашеский Орден свами. В 1935 году мой Гуру даровал мне религиозный титул «Парамаханса» (см. главы 24 и 42).

[Прим. 1–5] Традиционно вторая каста – каста воинов и правителей.

[Прим. 1–6] Древние эпосы, которые представляют собой сокровищницу истории, мифологии и философии Индии. Том «Рамаяна и Махабхарата» из «Библиотеки обывателя» – это сборник английских стихов в переводе Ромеша Датта (Нью-Йорк: Э. П. Даттон).

[Прим. 1–7] Эта благородная санскритская поэма, часть эпоса «Махабхарата», считается «Библией индуистов». Самый поэтичный перевод на английский язык издан Эдвином Арнольдом под заголовком «Песнь небесная» (Филадельфия: издательство «Дэвид Маккей»). Один из лучших переводов с подробными комментариями – «Послание Гиты» Шри Ауробиндо (Мадрас, Индия: издательство «Юпитер Пресс», ул. Семудосс, 16).

[Прим. 1–8] В бенгальских именах «Бабу» («господин») обычно ставится в конце.

[Прим. 1–9] Феноменальные способности, которыми обладали великие мастера, описаны в главе 30 «Закон чудес».

[Прим. 1–10] Йогическая техника, при помощи которой успокаивается чувственное возбуждение, что позволяет человеку достигать все большей идентичности с космическим сознанием.

[Прим. 1–11] Санскритское название Бога как Правителя Вселенной; от корня «иш» – «править». В индуистских священных писаниях существует 108 имен Бога, каждое из которых несет свой оттенок философского смысла.

[Прим. 1–12] Бесконечные возможности звука проистекают из Созидательного слова «Аум», космической вибрационной силы, которая стоит за всеми атомными энергиями. Любое слово, произнесенное с ясным осознаванием и глубокой концентрацией, имеет материализующую ценность. Громкое или тихое повторение вдохновляющих слов показало свою эффективность в методике Эмиля Куэ и других подобных системах психотерапии; секрет заключается в повышении частоты вибраций разума. Поэт Альфред Теннисон в числе своих воспоминаний оставил нам рассказ о повторяющемся методе перехода за пределы сознательного разума в сверхсознательное:

«Что-то вроде транса наяву – за неимением лучшего слова; я часто впадал в это состояние, начиная с детства, когда бывал совсем один, – писал Теннисон. – Оно приходило ко мне, когда я беззвучно повторял про себя собственное имя, пока внезапно, как бы из-за интенсивности осознания индивидуальности, сама индивидуальность, казалось, не растворилась и не исчезла в безграничном бытии, и это было не смутное состояние, а самое ясное, вернейшее из вернейших, совершенно не поддающееся описанию, – где смерть была почти смехотворно невозможной – потеря личности (если это было так) казалась не исчезновением, а единственной истинной жизнью». Далее он писал: «Это не туманный экстаз, а состояние трансцендентного удивления, связанное с абсолютной ясностью ума».