Читать книгу Зов онгона - Полли Ива - Страница 2

Аян не видел и не чувствовал своего тела, еще вчера бывшего таким ловким, таким стремительным и сильным. Звуки – это все, что ему оставалось. Голос матери, обращенный к нему с таким теплом и заботой. Голос отца, как всегда отстраненный и холодный.

С мамой Аяну повезло. Он до сих пор помнил, как по-родному пахнут ее руки: кумысом, лепешкой и вяленым мясом. Он любил в детстве прижиматься щеками к маминым ладоням, таким маленьким, но шершавым от непрекращающейся работы. Она была женой вождя, но до сих пор оставалась чужачкой для остального племени, а потому мало кто стремился облегчить ей жизнь. Стирка в ледяной воде, изготовление войлока, выделка шкур отразились на ее внешности, но она все еще была красива. Чуть более светлая кожа и округлые глаза выделяли ее из толпы. Это нравилось Агуджаму – отцу Аяна. Это не нравилось остальным, особенно женщинам. А потому Аян тоже казался самому себе чужим в родном доме. Но рядом с мамой он чувствовал себя на своем месте.

«Что со мной?»

Еще вчера он вместе с остальными мальчишками вышел на охоту, хотя предпочел бы остаться с матерью и расчесывать ее длинные волосы, заплетая их в две толстые косы. Но он и так слишком долго медлил. Так долго, что вокруг начали шептаться: сын вождя трус и слабак. А сам он оказался старше всех тех, кто вместе с ним отправился забивать дичь, чтобы доказать, что теперь он мужчина, достойный своего отца и племени. Так что же с ним произошло?

– Возвращайся ко мне, маленький мой воин, – услышал он мамин голос, но ответить не смог. «Куда возвращаться, мама?» – хотелось крикнуть ему, заорать во все горло, надрывая легкие. И он напрягся изо всех сил, но изо рта не донеслось ни звука. Он и сам не знал, были ли у него сейчас рот, горло и легкие. И потому только потянулся душой на голос, моля духов даровать ему свободу. Но духи молчали.

«Я справлюсь с этим испытанием, если это испытание», – подумал он, и Аяну показалось, будто на миг тьма перед ним начала рассеиваться, и он уже видит очертания гор, легкий дымок над юртой и черные тугие материнские косы… Но стоило только обрадоваться, как тьма снова хлынула к нему, сметая диким песчаным вихрем надежду на лучшее.

«Я убил зверя. Мой палец обмазан был мясом и жиром. Мое копье обагрено было кровью. Я Аян, сын Агуджама, вождя племени, и я прошел посвящение. Я достоин своего племени, и я выберусь отсюда, где бы это «отсюда» ни находилось. Ради мамы и рода своего. Отец и племя будут меня уважать».

Аян помнил вечер инициации подробно, до каждой малейшей детали. Его до сих пор передергивало от отвращения при одном только воспоминании о том, как радостно девятилетние мальчишки натягивали тетиву у лука, седлали низких жеребят, а потом с радостным гиканьем отправлялись на охоту за зверем. Зверем, который не виноват ни капли в том, что не может дать должного отпора человеку, а потому из хищника превращается в добычу. А еще больше его тошнило от того, что случилось после этого. Остекленевшие глаза красивого снежного барса, что в поисках пропитания спустился с горных вершин. Окрашенная алым белоснежная шерсть. Вывернутые наружу кишки и жуткий запах мертвой плоти. И восторженные вопли тех, кто совсем недавно восхищался красотой природы и подносил приношения духам, благодаря за мир, в котором живет. Вопли тех, кто совсем недавно клялся не причинять вреда без необходимости. Но разве старая традиция – необходимость? Кому необходима смерть благородного животного? Тому, кто сам убивает не ради еды, а ради возможности повесить на плечи красивую шкуру? Тому, кто уже не помнит, как это – сражаться за свою жизнь и убивать только от безысходности. Аян должен стать следующим вождем, но, видят духи, он не хочет встать над теми, в ком не осталось ни правды, ни чести. Сам Аян не забыл перед охотой поклониться духам природы и попросить прощения за смерть, которую принесет своими руками. Он медлил до последнего… и натягивал тетиву тоже самым последним. Стрелял не в барса – в горного козла, что сорвался с отвесной скалы и уже еле дышал. Стрелял и благодарил духов за то, что своей стрелой дарует не смерть, а покой и избавление от страданий. Но даже тогда на глаза наворачивались слезы, а рука дрожала от печали. Он прошел инициацию и не изменил себе. Не обагрил руки напрасной смертью.

И вдруг духи услышали его.

У Аяна все еще не было глаз, но он видел. Видел, как страшные узкоглазые великаны переходят горный хребет так же легко, как он перешагивает через корни деревьев. Видел, как пыль взметается под их сапогами, закрывая смогом высокое синее небо, в которое он так любил смотреть. Видел, как разбегаются из-под этих сапог животные, а птицы падают замертво. Видел, как от смрадного черного дыхания до костей истлевают люди, что попадаются великанам на пути. Видел, как реки меняют русла, мельчают и пересыхают, а вместо чистой воды с гор течет багровая кровь, наполняя степь запахом железа. Видел и ужасался.

«Мангадхайцы!» – то, что было сердцем, остановилось от первобытного страха.

«Они уже рядом. Они уже близко. Сможешь ли ты остановить их, если мы даруем тебе свободу и твое тело?»

Духи вились вокруг того, чем был он сейчас. Духи шептались. Духи не уговаривали, но внимали.

«Но я не могу… Они выше гор и страшнее самого дикого зверя. А я маленький. Я только вчера прошел обряд посвящения. В племени есть другие: более взрослые, более сильные».

«Значит, время твое еще не пришло, человеческий детеныш. Спи дальше, пока мир твой рушится от бездействия твоего и слабости».

И вокруг того, чем Аян сейчас был, снова стало тихо и пусто. Он остался один. И только голос матери, звучащий где-то в отдалении, напоминал о том, что прошлая жизнь ему не приснилась и он все еще Аян, сын Агуджама и Агайши, будущий вождь племени.

Аяну казалось, что он бесконечно долго находится в пустоте, где от него остался только голос. Аян говорил сам с собой, потихоньку начиная сходить с ума от одиночества. Больше не было у него обязанностей, чужие ожидания не давили на плечи, суровый и вечно недовольный взгляд отца не заставлял съеживаться от чувства собственной никчемности… И только голоса иногда пробивались сквозь эту оглушающую тишину.

Аян не знал, как может слышать, если у него нет ушей, но это было не важно. Он различал голос мамы, зовущей его по имени. Хотелось ответить, рассказать, что он здесь, он все слышит… Но рта у него тоже не было. А мама не плакала, не рыдала, продолжая разговаривать с ним так, будто ничего не изменилось и Аян стоит рядом, расчесывая, как в детстве, ее черные густые волосы. И от этого становилось невыносимо. Казалось, что теперь он совершенно один на один с собой, раз даже тот почти единственный человек, что любил его, живет спокойно, когда Аян, как в смоле, увяз в этой непроглядной темноте, пахнущей пряными травами и раскаленной землей.

Иногда приходили духи. Снова и снова они показывали мангадхайцев, переступающих горы, как младенец, только научившись ходить, переступает игрушечных коней и воинов. Снова и снова спрашивали его, готов ли Аян остановить чудовищ. А услышав в ответ «нет», так же молча растворялись в темноте, оставляя его в одиночестве.

«Мангадхайцы. Смог бы я противостоять хоть одному из них?» – задавался вопросом Аян, но так и не находил ответа. Мангадхайцы – чудовища, бывшие когда-то людьми. Аян помнил, как однажды всех детей его возраста отвели к Сохору – слепому шаману. Тот посадил мальчишек и девчонок полукругом вокруг костра и, прикрыв белесые неподвижные глаза, начал рассказывать легенду о Великом Хагане, который прекратил войны между степными племенами, объединил их и одолел с их помощью Нугая – существо, которое настолько полюбило битвы, что, вкушая кровь и плоть врагов, постепенно превращалось из человека в чудовище. Нугай и его приближенные сеяли страх и смерть, пока однажды духи не снизошли до людского племени. Духи земли, воды, огня и воздуха создали Печать Жизни и Смерти, а Великий Хаган запечатал мангадхацев по ту сторону гор. Что там было, никто не знал. Говорили, что на той стороне край мира, а значит, чудовищам туда самая дорога.

– Теперь они никогда-никогда больше не выберутся оттуда? – спросила тогда Сохора какая-то мелкая девчонка.

– Духи ведают, – ответил шаман, – но они завещали нам единство, только ему под силу сдержать зло. А племя, что однажды объединил Великий Хаган, распалось на тысячи мелких племен. Разве в тысячах есть единство? Если мы не последуем заветам предков и наказу духов, то однажды мангадхайцы, что и так иногда прорываются по одному, хлынут из-за гор бесчисленной ордой. И не будет тогда нам спасения, ибо они огромны, как сами эти горы, кровь их черная и вязкая, как смола, а от их дыхания все живое падает замертво, и остаются от живого только скелеты да черепа.

«И духи хотят, чтобы я остановил тех, кого не смог в одиночку остановить сам Великий Хаган?» – Аян рассмеялся бы, если бы мог смеяться. Вдруг стало горько и тоскливо. В него никогда никто не верил, кроме мамы и лучшего, единственного друга. Отец только ждал, что однажды на месте его сына вдруг окажется кто-то сильный, решительный и честолюбивый. И даже вчера после инициации, когда остальные отцы хватили своих сыновей и преподносили им в дар новое оружие, коня или беркута, Агуджам только похлопал Аяна по плечу и сказал: «Молодец. Я уже думал, что ты никогда так и не станешь мужчиной».

А Аяну всего лишь хотелось быть достойным называться сыном вождя, но не предавать себя. Именно поэтому он прошел инициацию только сейчас, когда ему исполнилось шестнадцать – на три года больше, чем остальным мальчишкам. Только теперь, когда ему на пути попался зверь, которому его рука принесла не гибель, но облегчение. Иногда Аяну и самому было невыносимо от своей слабости и трусости, но что-то внутри не давало отступить и принять чужие правила. Да, он был слаб, но чувствовал в этой слабости необъяснимую силу.

«Была бы моя воля, я бы взял на себя все твои испытания. Но я верю, что ты справишься и сам со всем тем, что приготовили для тебя духи. Пусть потухнет мой очаг, если я кривлю душой», – вдруг сквозь пустоту прорвался голос Мэргэна, единственного друга Аяна. Мэргэн был лучшим стрелком племени, «настоящим мужчиной», как сказал бы Агуджам. И Аяну иногда хотелось стать хоть немного похожим на Мэргэна, но тот лишь смеялся, трепал Аяна по плечу и всегда отвечал одинаково: «У каждого из нас свой путь, брат. То, что ты считаешь трусостью, я почитаю за рассудительность. То, что ты принимаешь за слабость, я почитаю за силу. Я верю в тебя, иначе не стоял бы за твоим плечом».

«Что происходит… Зачем Мэргэн говорит мне это?»

Мысли Аяна закрутились с бешеной скоростью. Он вдруг представил, как мангадхайцы спускаются с гор, и больше нет в мире ни мамы с ее теплыми шершавыми руками, ни Мэргэна с его щербатой улыбкой. Не пахнет в поселении кумысом, вяленым мясом и конским навозом, потому что вокруг – смерть. И она смердит железом, вязнущим на губах, и приторной сладостью. И отец уже никогда не признает, что хоть в чем-то Аян был прав, потому что сейчас сын вождя снова медлит и раздумывает, когда надо действовать. Теперь Мэргэн, Аян вдруг почувствовал это со всей уверенностью, не назвал бы его разумным и рассудительным. Потому что, если всему тому, что ты любишь, грозит смерть, оставаться в стороне – не рассудительность, а самая настоящая трусость. И ее не оправдать, как ни пытайся.

«Я готов».

Он выкрикнул это в пустоту, не зная, услышат ли его духи. Разве можно услышать зов человека без голоса? Но духи услышали.

«Мы вернем тебе тело. Мы даруем тебе свободу. Но не подведи нас и свое племя, Аян, сын Агуджама и Агайши, будущий вождь племени».

И пелена слетела с глаз Аяна. Он снова почувствовал свое тело, поднял взгляд, чтобы убедиться, что звенящая вокруг тишина – не признак пустоты…