Читать книгу Алинка и Альбинка - Ринат Валиуллин - Страница 4

– Смешные вы, – поставила мама на стол тарелку, полную белых яиц. – Прямо как твой Джонни Депп. Он же в комедиях играет?

– В основном.

– Мы же вместе смотрели как-то «Пираты Карибского моря».

– Сказочка для деток, – не унималась я.

– Зато он там все трюки сам делал, – защищалась Альбина. Она взяла из миски яйцо и крутанула его на столе, будто оно должно было подтвердить ее слова. Яйцо завертелось в белом танце. Я посмотрела на это вращение, и снова меня кто-то дернул за язык:

– Это яйцо крутится вокруг нас или мы вокруг него?

– В смысле?

– Что первично: курица или яйцо?

– На завтрак яйцо, а на обед можно и курицу, – вмешалась мама.

– То есть вначале было яйцо? – удивилась собственной находке на вечный вопрос я. – Но тогда может ли мир крутиться вокруг яйца?

– Может, если это яйцо гусиное, – улыбнулась Альбинка, и мы за ней, как по команде, будто все вместе были родом из этого яйца. Мы все вспомнили одну до чертиков смешную историю, которую я, пожалуй, оставлю на десерт, а то, если начну ее рассказывать сейчас, мы так и не покормим уток.

– Допустим, гусиное яйцо и есть центр вселенной… Что тогда? – спросила я с улыбкой Альбину. Крутанула его, отвлеклась, выпустила, и оно покатилось по столу, с треском шмякнулось на пол.

– Вот так, разобьешь такое – хоть кайся потом, хоть молись. Яйцо, как иная цивилизация, – появляется ярко, исчезает внезапно.

– Чего?

– Лови цыпленка!.. Вон, побежал-побежал!.. – засмеялась Альбинка. Я нагнулась, подняла яйцо и начала счищать скорлупу.

– Потом сиди выстраивай модель его существования по скорлупкам, – продолжила сестра. Она любила ляпнуть что-нибудь заумное: заучит, а потом как выскажет. Прямо хоть стой, хоть падай. Мы с мамой привыкли, поэтому упало только яйцо.

– Хватит уже умничать!..

– Оставишь ли ты след на этой земле или мечты будут так же разбиты, как это яйцо?

Здесь мы с мамой с удивлением и с восхищением посмотрели на Альбинку.

– Не надо на меня так смотреть, я еще ничего такого великого не сделала в этой жизни, – взяла она яйцо, которое тоже замерло на столе в недоумении, и хлопнула легонько им об стол.

– Это было жестоко.

– Что именно?

– А ведь из него мог вылететь воробей, Джек Воробей, – пыталась я хоть чем-то ответить сестре. У нас постоянно шло соревнование. Быстрее, дальше, смешнее.

– Оставь моего Джонни Деппа в покое.

– Хорошо, что он далеко… – Мама тоже вышла из гипноза. – Он же в Голливуде живет…

– В Голливуд к нему поедешь? – продолжала я чистить яйцо.

– И поеду, а ты сиди тут в деревне со своим Маратом.

– Ты уже рассказала Джонни Деппу о своих далеких планах?

– Ага, прямо в кинотеатре, – улыбнулась Альбина. Она никогда не обижалась на слова, поэтому все шуточки от нее отскакивали, как от стены горох. И прямо на ее платье. Белое в синий горошек.

– А я-то думаю, зачем ты в первый ряд билеты купила, – не унималась я.

– Не волнуйся, я ему напишу письмо.

– Ему надо на английском писать, а у нас в школе немецкий, – заметила я.

– Выучу! Я уже знаю несколько слов, – сделала себе тоже хлеб со сметаной и с медом Альбина.

– Какие?

– «Hello» и «goodbye»!

– Для большой любви, в принципе, достаточно.

– Смейся, смейся. Я слышу в твоем смехе зависть, – осадила меня Альбинка.

– Ты прямо стихами заговорила.

– А мне кажется, он уже женат, – налила себе мама еще чаю из чайника с голубой росписью. Они, конечно, отличались от реальности, но маму это нисколько не смущало.

– Ну и что? Разведется, – ляпнула я.

– Он уже развелся, – уточнила Альбинка.

– Неужели из-за тебя?

– А ты думала?

– Как у вас все быстро, – поставила рядом с нашими шутками свою шутку мама. Мы не могли без юмора. Он научил нас не только шутить, но самое главное – не обижаться.

– А что, вон Рахим-абый развелся, а потом женился на тете Фаузие. («Абый» – это добавочка к имени, когда речь шла о старшем брате, или дяде, или любом взрослом человеке).

– Нашла, с кем сравнивать. Где Рахим, а где Джонни Депп.

– Где?

– В Караганде.

– Мне кажется, Рахим моложе Джонни Деппа, – напомнила я.

– Сердцу не прикажешь, – вздохнула Альбина. – Он же такой классный, – закатила она глаза, – хотя и взрослый.

– Ты прикалываешься? – раскусила я Альбинку.

– Понимаю, я тоже в детстве была влюблена в одного актера, – взяла мама сваренное яйцо из тарелки, где оставалось еще несколько таких.

– Давай биться! – схватила я еще одно яйцо.

– Ну, давай!.. Бей! – подставила мама край яичка.

Я ударила и посмотрела на скорлупу своего. Та треснула, и яйцо сразу стало грустным.

– Твоя взяла…. А что дальше, мама? – начала я его чистить, отделяя скорлупку за скорлупкой.

– Я даже в Москву к нему хотела поехать, – вспоминала она…

– И что? – заинтересовалась. Мне всегда было интересно, что делала мама в детстве. Как оно было устроено. Правда, проникнуть в мамино прошлое, закрытое на все замки, было непросто. Мама не очень любила рассказывать о своих детских приключениях. Даже не знаю, что на нее сегодня нашло.

– Ничего, – посмотрела она нас.

– Папа перехватил, – пошутила я.

– Ты ему хоть написала? – спросила Альбинка.

– Зачем? – нехотя ответила мама.

– Ну так, просто.

– Да, – призналась она.

– И что?

– Так и не отправила.

– А где письмо?

– Откуда я знаю. Это было так давно, – облегченно улыбнулась мама.

– Вот бы почитать, – мечтательно посмотрела на маму Альбинка.

– А к нему поехать не хотела? – добавила я.

– Куда? У меня даже мысли такой не было, – спрятала глаза мама. – Зато я посмотрела все фильмы с его участием, мне этого было достаточно.

– Платоническая любовь, – заключила я, посолила и откусила яйцо.

– Какая? – переспросила меня Альбинка.

– Папопическая, – пробубнила я полным ртом.

– Ничего не понимаю. Говори нормально.

– Я и рю, папопическая.

– Папопическая?

– Сама ты папопическая, – брызнула я смехом и желтком.

– Хватит на меня плеваться, – смахнула мои яичные крошки со своего лица Альбинка.

– Платоническая, – сказала за меня мама.

– Что это значит, «платоническая»? – посмотрела на меня Альбина. А мне все еще было смешно.

– Алина, сейчас подавишься, – строго улыбнулась мне мать.

– Когда одна любит, а другой понятия не имеет об этом, – разжевала я желток, и во рту наступила желтая сухость, что сразу захотелось запить. Я схватила чашку и сделала спасительный глоток.

– Ну, не совсем так, но в моем случае так и было, – кивнула мама.

– Я больше люблю всмятку. Мама, в следующий раз вари все всмятку.

– Так не надо было сразу все яйцо в рот запихивать.

– Сердцу не прикажешь, – пошутила я.

Мы все засмеялись, и от этого смеха в доме стало еще теплее.

– А что за актер?

– Ты его все равно не знаешь. Точно не Джонни Депп.

– А папа ревновал?

– Я тогда папу еще в глаза не видела.

– У папы тогда была платоническая любовь к маме, – рассмеялась я.

– Мы еще не были знакомы. И вообще, рано вам еще обо всем об этом думать. У вас еще утки не кормлены.

– Ха-ха, насмешила! – заржала я. – Слышала, Альбинка? Уток покормишь, потом о любви поговорим.

– Сердцу не прикажешь, – вздохнула Альбина, и мы улыбнулись.

– Прикажешь-прикажешь, еще как прикажешь.

– А у вас с папой кто кому приказал? – не хотела уходить из теплого гнезда Альбина.

– Что приказал?

– Влюбиться.

– Это была любовь с первого взгляда.

– Вот и у меня с первого.

– Это пройдет.

– У вас с папой тоже прошла?

– Кто прошла? – не слышала мать мою болтовню за работой сепаратора.

– Любовь.

– Да, только они успели перед этим пожениться, – как всегда, вставила свое решающее слово я и рассмеялась собственной шутке. Я вообще любила посмеяться. Иногда меня это бесило – да, меня бесили собственные шутки – я не знаю, как так получалось: вот не хочешь говорить, а оно вырывается из меня, словно кто-то другой за меня это говорит, хоть рот рукой затыкай. Но сейчас шутка оказалась заразной, и я тоже рассмеялась.

– Хватит болтать, идите уже за Мартой, скоро стадо спустится… Чтобы не убежала, как в прошлый раз. В двенадцать ночи молоко доила.

– Мама, когда ты уже научишь меня доить Марту? – вдруг вырвалось у меня опять.

– Ты думаешь, это легко?

– А что сложного?

– Там же надо постоянно следить, чтобы Марта ногой ведро с молоком не опрокинула. Она, знаешь, как брыкается иногда.

– Альбинка будет ногу корове держать.

– Щас.

– Представляю, – вздохнула мама.

– Это примерно как Альбинка во сне?

– Я не брыкаюсь, с чего ты взяла.

– Марта может еще и хвостом махнуть, мало не покажется, – поправила свои волосы мама. В них уже появились седина, но в светлых волосах это было почти незаметно, да и она никогда не стеснялась их.

– Значит, мне еще повезло, что у Альбинки хвоста нет. Хотя я не уверена, – рассмеялась я, а за мной мама.

– Ты за это ответишь.

– Я про Дамира, который все время за тобой таскается.

– Не завидуй.

– Договорились, только ты больше не брыкайся.

– Да не брыкаюсь я.

– Ага, у меня и так все ноги в синяках от твоих пинков.

– Меньше надо в футбол с пацанами играть.

– Еще как брыкаешься. Скажи, мама.

– Ну, не знаю… Мне кажется, вы еще в животе начали в футбол играть. Но это были только цветочки, а когда родились, вообще спать не давали: как начнете с обеих сторон меня пихать. Особенно Альбина.

– Это ей Джонни Депп, наверное, снился, – пошутила я.

– Зависть – плохое чувство.

– С каких это пор ты такая чувствительная?

– С тех пор, как тебя увидела.

– Это тоже была любовь с первого взгляда.

– Разбежалась, – захотела обидеться Альбинка, которая никогда не обижалась на слова.

– Я помню, как ты девять месяцев смотрела только на меня.

– А я-то думала, что за дура на меня пялится, – отбивалась Альбинка, как могла. – Потом думаю, чего обижаться, она же моя сестра, тем более младшая.

– Зато Альбина засыпала раньше всех, – пыталась вставить свои пять копеек мама, будто хотела быстрее пройти турникет в метро, бросив в щель теплую затроганную своими пальцами монету, и уехать подальше от этих дикарок. Она вдруг вспомнила, как первый раз оказалась в Москве, в метро, в толпе, и почувствовала себя настолько одинокой, что скорым временем бросилась обратно в деревню, так и не сдав всех вступительных экзаменов.

– Она и сейчас раньше засыпает. Это потому что у нее над кроватью ничего нет, а у меня шкаф, на который вечно что-то навалено. Все время мерещится что-то. Какие-то тени и шепот. Кажется, что вещи шепчутся и бухтят.

– Малышка, это театр теней. Все дети через это проходят, – усмехнулась Альбинка. – Так ты поэтому ко мне переползаешь по ночам? – улыбнулась Альбина. – И брыкаешься.

– Да ладно, ты не брыкаешься… Можно подумать, что одеяло само утром на пол сваливается.

– Да хватит вам уже!.. Как старые бабки, ей-богу!.. Утки умрут с голоду, пока вы тут спорите!.. А вам еще за Мартой идти.

– Надо просто уток за Мартой отправить, пусть окружают ее и гонят домой.

– Кря-кря-крясиво, ничего не скажешь… юмор из тебя так и прет.

– Ладно, пошли!.. Хорош мать мучить, у нее и без нас проблем хватает, – посмотрела я на сестру. Та улыбнулась. Это означало, что все в порядке, без обид, но при случае отвечу так, что не обижайся.

– Ты еще маленькая, ничего не понимаешь и боишься теней.

– Это ты ничего не понимаешь. Я просто не хочу по кустам потом Марту искать, – дернула я Альбину. Она молча согласилась, и мы, выбежав из дома, рванули к месту, куда пастух пригонял стадо. Там, в закате рыжего солнца, утомленный долгим днем, уже топтался народ, ожидая свою горячо любимую скотину. Старики и старухи медленно смотрели вдаль, откуда должно было скоро вылиться на широкую дорогу молочное стадо – будто все ждали, когда привезут парное молоко. А молоко везли коровами. И пока люди скучали: медленно здоровались, затевая неспешный разговор, сетовали на жизнь, делились последними новостями и сплетнями.

Мне вдруг представился большой молоковоз с цистерной, и люди стоят в очереди за парным молочком, а на розливе – дядя Ришат.