Читать книгу Страна снов - Роберт Л. Андерсон - Страница 7

Часть I
Глава 4

Оглавление

Дом Донахью стоял милях в семи от центра Филдинга. Заметив Голлум на ее древнем «Швине», Деа резко свернула к обочине, отчего сидевший справа Коннор чуть не стукнулся о стекло.

– Спасибо, что предупредила, – засмеялся он.

– Извини, – сказала Деа. Голлум заметила машину и остановилась, опустив ноги и подняв облако бледной пыли. Она не слезла с велосипеда, но встала над ним, сжимая руль.

Голлум была одета как всегда – в вещи, несомненно, унаследованные от старших братьев, подвернутые, заколотые и заправленные так, чтобы хоть отдаленно подходить по размеру. Светлые волосы были собраны в хвост, но корона выбившихся кудряшек придавала Голлум вид безумного ангела. На долю секунды Деа застеснялась подруги и пожалела, что остановилась, но тут же разозлилась на себя и опустила стекло. Когда Голлум увидела, кто за рулем, ее глаза полезли из орбит.

– Коннор, – сказала Деа, – это моя подруга Голлум. – Слово «подруга» она произнесла с ударением, все еще злясь на себя за секунду мысленного предательства. – Голлум, это Коннор, он переехал в дом напротив.

Голлум пригнулась заглянуть в салон. Ее рот приоткрылся, затем закрылся. Впервые на памяти Деа Голлум не нашла слов.

К счастью, инициативу перехватил Коннор. Он наклонился к центральной консоли, задев Деа плечом.

– Коннор, – представился он и похвалил Голлум: – Классное имя.

– Спасибо, – ответила она, не отводя от него взгляд. – Классное… лицо.

Коннор захохотал. Голлум стала свекольно-бордового цвета.

– Извини, – произнесла она. – Язык у меня не очень связан с мозгом.

Деа через окно стиснула руку Голлум. На душе стало удивительно тепло. Она едет в машине с классным парнем, а ее подруга – они с Голлум действительно подруги, пусть и общаются только в школе – стоит на дороге, заливаясь краской, и вся сцена словно взята из фильма для подростков.

В котором ей, Деа, отведена главная роль.

– Ничего, – отозвался Коннор. – У меня тоже.

У Деа снова мелькнуло подозрение, что Коннор морочит им голову или что он тоже не такой, как все. Может, у него есть третий или четвертый сосок или тайная зависимость от «Звездных войн».

– Тебя подвезти? – спросила Деа. – Велик можно положить в багажник.

Голлум сделала гримаску.

– Мне домой надо, да и не влезет Чудище в багажник, – она похлопала велосипед по рулю.

– Я еду на обзорную экскурсию по Филдингу, – пояснил Коннор, все еще улыбаясь.

Лицо Голлум уже стало нормального цвета. Она ткнула большим пальцем в перемычку очков, подняв их на переносицу.

– Это будут самые заурядные пять минут в твоей жизни, – сообщила она и стукнула в дверцу Деа. – Удачи. Не забудь провезти его мимо свалки – это одна из самых живописных местных достопримечательностей. – Пока Коннор не видел, Голлум одними губами добавила: «Боже мой!» – и снова вытаращила глаза.

Теперь покраснела уже Деа.

Голлум не преувеличивала – они проехали Филдинг из конца в конец за пять минут. В центре находился коммерческий район с единственным перекрестком и горстка зданий разной степени обветшания. На Мейн-стрит было две заправки, церковь, винный магазин, парикмахерская, забегаловка с жареной курятиной, минимаркет и мегамаркет. На Сентрал-стрит имелись закусочная, аптека (закрытая по случаю субботы), «Севен-илевен», еще один винный магазин и «Мак», единственный в Филдинге бар, который все называли «“Мак” на Сентрал-стрит», будто в городишке был еще один одноименный бар. Через две мили от Сентрал-стрит, после короткого лоскутного одеяла полей, ферм и домишек, которые так и валились в грязь, стояла школа, куда детей водили с детского сада – и пока не бросят учебу.

В «Уолмарт» Деа не поехала – это тащиться до самого Блумингтона.

– Вуаля, – сказала она Коннору, когда впереди показалась школа. Парковка была почти пуста, и у дальней стены тренировались парни из школьной футбольной команды. – Конец экскурсии. Каковы впечатления?

– Мегамаркет понравился больше всего, – заявил Коннор. – Но минимаркету принадлежит почетное второе место.

Что в Конноре было хорошо, так это спокойствие. Он был слишком высоким для машины Мириам – очередного симулякра, копии «Фольксвагена»-«жука» с мотором сзади и прочим, но, сидя на переднем сиденье с коленями практически у подбородка, Коннор держался абсолютно непринужденно. Он даже не спросил, почему зеркало заднего вида заклеено изолентой, хотя у Деа было наготове объяснение: зеркало разбилось, ждут другое на замену.

– Я говорила: смотреть не на что, – произнесла она.

– Как сказать, – отозвался Коннор, глядя на нее так, что Деа отчего-то занервничала. Она снова завела машину и медленно выехала с парковки. Из-под колес вылетели султаны рыжей пыли. От ослепительного солнца было больно глазам. Деа порадовалась, что хоть кондиционер в машине новый.

– Итак, что я должен знать о филдингской школе? Секреты фирмы, скелеты в шкафу? – поинтересовался Коннор.

– Все школы одинаковы, – отозвалась Деа. – Не пререкайся с учителем, не ешь ленч, пока не остынет, не засни на истории.

Коннор засмеялся. Смех у него был прекрасный, как и улыбка. Смеясь, он становился в тысячу раз красивее.

– А ты много школ сменила?

– С пяток. – На самом деле Деа побывала в десяти школах и жила в двадцати штатах, но не хотела об этом рассказывать. – Мама не любит сидеть на одном месте, – добавила она, когда Коннор вытаращил глаза. – А ты?

– Отца сократили, – ответил он после небольшой заминки. – Мой дядя, отец Уилла, здешний полицейский. Он подбросил отцу заказ по ландшафтному дизайну. Раньше отец был учителем. А у мачехи здесь родственники.

Стало быть, женщина, которая распаковывала коробки на крыльце, – его мачеха. Деа ждала, что Коннор расскажет о родной матери, но он промолчал, и она не стала расспрашивать.

Он молчал, и Деа запаниковала, не зная, что сказать. У Коннора вдруг вырвалось:

– Какая открытая местность… Слишком много неба. – Почти сразу он рассмеялся: – Наверное, я просто привык к городу.

Деа понимала, о чем он говорит: здешнее небо походило на огромный открытый рот, грозящий поглотить тебя целиком.

– Откуда вы переехали?

– Из Чикаго.

– Я там жила недолго, – сообщила она. – В Линкольн-парк.

Коннор поглядел в окно.

– Значит, соседями были. Ну, куда теперь поедем?

Деа испытала невольное удовольствие. «Не доверяй ему, – зашептал тихий голос, голос ее логики. – Ты же знаешь, дело снова закончится разочарованием».

«А если нет? – упрямо возразил другой голос. – Может, у него четыре соска!»

Совершенно бредовая ситуация – Деа искренне надеялась, что у сидящего рядом парня четыре соска.

– Можно в Цинциннати, – сказала она. – Всего-то в двух часах. – Она пошутила, но в отражении в стекле, за которым проносилась коричнево-серая равнина, увидела, что Коннор улыбнулся.

– А поехали, – сказал он.


Ей было легко – почти слишком легко – открываться Коннору. Меньше чем через час Деа рассказала больше, чем кому-либо за всю жизнь, даже Голлум. У них оказались общие вкусы и словечки, которых оба не выносили, вроде «сливок» или «влаги». Разговор перескакивал от влюбленности Деа в старого наркомана до ее неприязни к бананам: тогда они с матерью несколько месяцев прожили возле военной базы в Джорджии. Там у матери был бойфренд – единственный на памяти Деа.

– Значит, ты живешь с матерью? – спросил Коннор. Деа почувствовала благодарность, что он не спросил прямо о ее отце. Ей было бы нечего ответить, кроме: «Ему очень идет красная рубашка-поло».

Она кивнула.

– А ты? Братья-сестры есть?

На щеках Коннора дернулись желваки.

– Нет. Уже нет. – Он забарабанил пальцами по приборной панели, впервые выдав дискомфорт. Деа не знала, посочувствовать или спросить, что произошло, но Коннор улыбнулся, и выражение давней боли пропало. – Ты правда терпеть не можешь бананы?

Деа испытала легкое разочарование, будто упустила возможность.

– Я их презираю, – уточнила она.

– А банановый хлеб?

– Еще хуже, – поморщилась она. – Зачем портить хлеб бананами? Какая-то тайная банановая вылазка. Лучше уж в открытую, когда их четко видно.

Коннор засмеялся и потрепал ее по подбородку.

– Донахью, ты – это что-то, – сказал он, и это прозвучало комплиментом.

Покопавшись в айфоне, Коннор включил для Деа свои любимые песни «Колдплей», «Смитс» и других рок-групп, о которых она даже не слышала, а он обожал. Оказалось, Коннор недолюбливает красный цвет («слишком очевидный»), сырой лук («но не вкус, а текстуру») и автомагистрали.

– Они везде одинаковые, – заявил он. – Проселочные дороги куда интереснее, у них есть свое лицо. Но бывают и исключения, – быстро прибавил он, – вроде этого прекрасного шоссе.

Он показал в окно: они проезжали крупную ферму. Деа знала только одну дорогу до Цинциннати – по шоссе Ай-Эн-16, так что пейзаж за окном не менялся с самого Филдинга: фермы, стрельбища, плоские равнины.

В Чикаго Коннор был приличным пловцом – «брал места в соревнованиях штата, но до национальных не дотягивал». Он терпеть не мог футбол и моцареллу («будто кожа инопланетянина») и верил в привидения. Всерьез. На научной основе.

– Ты шутишь? – не удержалась Деа.

Коннор раскинул руки:

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Деа зауважала его за цитату из Шекспира и не стала спорить. В снах ведь тоже чего только не увидишь.

Оказалось, Коннор уже четыре года вегетарианец, что ее удивило – хилым он не выглядел. В ответ на ее расспросы он пожал плечами и сказал:

– Я очень люблю собак.

– Мы не едим собак, – удивилась Деа.

– Вот именно, – загадочно ответил Коннор. – Хотя я уже не вегетарианец – недавно на меня что-то нашло в мясном буфете. Получилась безобразная сцена… – После сложных маневров – в тесноте Коннор двигался, как марионетка с перепутанными нитками, – ему удалось развернуться к Деа. – Ну, а ты?

– Я не вегетарианка.

Коннор засмеялся.

– Я имею в виду твои вкусы! Что тебе нравится, не нравится, какие у тебя странности и мрачные тайны?

Деа чуть не брякнула: «Я брожу по чужим снам. Если этого не делать, начинаю плохо себя чувствовать. Мама боится чего-то неизвестного, поэтому у нас три замка на двери и нет зеркал. Должно быть, она сумасшедшая, и рано или поздно я тоже свихнусь».

– Нет у меня никаких секретов, – сказала она через несколько секунд.

В глазах Коннора мелькнуло странное выражение, но Деа не успела уловить, в чем странность.

– Тайны есть у всех, – заметил он.

Они начали читать рекламные щиты, выбирая надпись почуднее. Деа заработала три очка за «Лаванду» («Крупнейшая в Индиане империя садомазоигрушек, видеофильмов и постеров»), а Коннор записал себе в актив очко за «Фабрику звезд (фейерверки)» и два за выцветший биллборд с огромным распятием и подписью: «Встреться с Иисусом лицом к лицу!», а ниже шрифтом помельче: «Результата не гарантируем».

Они пересекли границу Огайо, когда Коннор заорал:

– Тормози, тормози!

Деа нажала на педаль, едва не вылетев в кювет. Большущий плакат на палке, выцветший от дождей и солнца, был воткнут прямо в грязь: «Самый большой кукурузный лабиринт в Огайо». За ним начиналась золотая стена кукурузы, тянувшаяся до самого горизонта.

– Ты серьезно? – не поверила Деа.

Коннор не отрывал от плаката восторженного взгляда.

– Самый большой, Деа! Такое нельзя пропустить!

Обернувшись, он на секунду положил руку ей на бедро. Сердце продолжало биться ровно, но едва Коннор убрал руку, как оно зачастило, будто прошлой ночью Деа не ходила в сон.

В последний раз она ходила по лабиринту в луна-парке «Фанвиль» во Флориде, всего в тридцати милях от «Диснейуорлда», но меньше, скромнее и проще – эквивалент дешевого магазина среди луна-парков. Мириам не любила толпу, но обожала лабиринты, напоминавшие ей прогулки в снах: та же странная логика, то же ощущение остановившегося времени и движение вперед без продвижения. Ей особенно нравился лабиринт в «Фанвиле», из дешевого белого пластика с блеском, походившего на снег (во Флориде настоящий снег увидишь нечасто). В памяти Деа осталось, что белые стены лабиринта были высотой с небоскреб.

Они с Коннором выбрались из машины. Деа ожидала увидеть очередь, но вокруг не было ни души – никаких родителей с детьми, бегавших по лабиринту. Билетная касса была заперта, на ней висела табличка «Закрыто». Аттракцион огораживал выцветший штакетник; в кукурузе виднелся проход – начало лабиринта. С неба равнодушно глядело белое солнце.

В лабиринте оказалось почти так же душно – и сумрачно. Коннор предложил пробежаться до центра лабиринта, и Деа сразу согласилась. От жары или от присутствия Коннора у нее слегка кружилась голова, как на Рождество в Хьюстоне, когда Мириам добавила рома в эгног и дала Деа целую чашку (до заката они загорали возле дома в бикини, а потом Деа проснулась обгоревшей, с головной болью и пересохшими губами).

– На старт, внимание, марш! – скомандовал Коннор.

После первого же поворота Деа потеряла его из виду. Еще через два поворота уже ничего не было слышно, кроме шелеста кукурузных стеблей от налетавшего иногда ветерка. Свернув еще, она оказалась в тупике и быстро пошла обратно. Сердце билось неровно, то и дело пропуская удар, а потом стараясь компенсировать. Стало как-то слишком тихо: даже облака в небе замерли.

Деа мучил иррациональный страх: что, если происходящее – часть сна Шоны Макгрегор? Что, если Деа еще не просыпалась и разговор с матерью и встреча с Коннором – просто ответвление сюжета, случайная аберрация? Вдруг Коннор исчезнет и она, Деа, окажется в лабиринте с Морган Дэвоу или Китом, водителем автобуса, а то и вовсе одна? Вдруг небо сейчас начнет таять, а кукуруза повалится, как костяшки домино?

Понимая, что это чепуха, Деа все равно не могла отделаться от этой мысли. Она перешла на бег – и снова оказалась в тупике. Стояла мертвая тишина. Ни ветерка. Деа с трудом подавила желание позвать Коннора. Если это сон, рано или поздно он закончится. Все сны заканчиваются.

Только ей не хотелось, чтобы это оказалось сном.

Свернув за угол, она налетела на Коннора. Та же футболка, та же улыбка, те же волосы, падающие на глаза. Значит, не сон. Она чуть не потрогала его для проверки.

– Я тебя нашел! – похвалился он.

– Это я тебя нашла, – поправила Деа. – Согласимся на ничью. – Они встретились в самом центре лабиринта. Солнце стояло над головами почти вертикально.

Если Коннор и заметил, что Деа тяжело дышит, у него хватило такта промолчать.

– Если мне когда-нибудь придется скрываться, я приеду сюда, – сказал он, когда они шли обратно к парковке.

Деа подняла бровь – вернее, попыталась. Голлум ее учила, но Деа пока не овладела этим искусством.

– Ты собрался в бега?

– Да ты подумай, лабиринт даже лучше, чем крепостной ров с водой! Это как встроенная охранная система – в жизни не найдут!

– Туристы найдут, – возразила Деа.

Коннор улыбнулся:

– Эти могут.

Через несколько миль после кукурузного лабиринта, сразу за знаком поворота на Девитт, им попался новый биллборд: «Кафе “Вокзал”. Наши молочные коктейли знает весь мир».

– Есть хочешь? – спросил Коннор.

– Необязательно быть голодной для молочных коктейлей, – ответила Деа. – Ты бы еще спросил, не хочу ли я подышать.

Подъехав, они взяли по коктейлю (ванильный для него, клубничный для нее). На вид кафе было лет сто – здесь даже имелась медная касса старого образца. Древняя – под стать обстановке – официантка Кэрол сразу прониклась к Коннору нежными чувствами и даже позволила ему открыть ящик кассы и нажать пару кнопок. Такой уж он человек: ему все сойдет с рук и везде примут как своего.

Рядом с ним и Деа чувствовала себя такой.

Они сделали крюк в пятнадцать миль посмотреть на самый большой резиновый мяч в Огайо.

– Так мы никогда не доберемся до Цинциннати, – заметила Деа.

– Важна не цель, а путешествие, – отозвался Коннор с интонацией школьного консультанта. – Только представь, самый большой резиновый мяч в Индиане! – Он хлопал Деа по бедру на каждом слоге. – Разве это можно пропустить?

Когда Коннор отснял Самый Большой Резиновый Мяч в Огайо, который и в самом деле оказался огромным, солнце уже давно миновало зенит: по полям протянулись глубокие фиолетовые тени. Когда они шли к машине, на парковку въехал пыльный мини-вэн, откуда высыпала целая семья: мама-папа-ребенок-ребенок-ребенок, все в одинаковых козырьках от солнца, шортах и шлепанцах. Деа стало интересно, что о них подумают. Наверное, решат, что Коннор ее бойфренд.

Шел четвертый час, пора было возвращаться, но не хотелось. В Деа все бурлило от счастья, будто у нее внутри открылась огромная бутылка содовой. Она впервые порадовалась, что у нее нет нормального мобильного, а только плохонький, с предоплаченным тарифом, который она купила зимой на гроши, заработанные на протирании лобовых стекол. Мириам об этом не знала и не могла позвонить Деа и потребовать вернуться.

У Мириам не имелось ничего: ни мобильного телефона, ни имущества, ни даже банковского счета – стопки наличных, связанные резинками, были припрятаны в обувных коробках в шкафу, под пассажирским креслом в машине и даже в упаковке из-под тампонов под раковиной в ванной (это была заначка на крайний случай. Когда пустела даже упаковка из-под тампонов, значит, намечался переезд). Деньги приходили всплесками, как кровь из свежей раны, и Деа не спрашивала, откуда они берутся, как никогда не задавала вопросов, чего Мириам так боится и от кого они бегут.

– Мы как ветер, – всегда говорила мать, приглаживая пальцами волосы Деа. – Пф-ф-ф – и исчезли. Ищи-свищи.

Мириам как-то не приходило в голову, что однажды Деа вырастет и захочет стать видимой. Что у нее появится желание иметь сотовый и друзей, которым можно звонить. Что ее заинтересуют приложения, фотографии и рингтоны. Вот почему Деа купила мобильный, пусть и пластмассовую дешевку, которую стеснялась доставать на людях и часто забывала зарядить: она хотела быть как все.

Но сейчас Деа хотела сделать как раз то, о чем всегда твердила мать: исчезнуть. Если никто не знает, где она, может, ей не придется возвращаться?

– Куда теперь? – спросила она. Не говори «домой», мысленно попросила она Коннора. Только не домой.

Коннор посмотрел на часы на приборной панели.

– Мы еще можем доехать до Цинциннати и вернуться до темноты.

Деа завела машину. От широкой улыбки даже заболели щеки.

В пригороде Цинциннати она свернула с шоссе, не вполне представляя, куда они едут. Скученная застройка, будто слипшиеся водяные пузырьки в ручье; за окном сплошной полосой тянулись облупленные белые одноэтажные домики, дешевые трейлеры, крошечные дворы и гаражи со старыми баскетбольными сетками. Коннор углядел очередное объявление, написанное от руки и прислоненное к телеграфному столбу: «Распродажа всякой всячины! Уоррен-стрит, 249, рядом с Девятым шоссе. Спортивное оборудование (гольф), фарфор, игрушки, тостеры».

– Давай заедем, – попросил Коннор. – Может, подберем старый тостер.

– Тебе нужен тостер?

Коннор подался к Деа.

– Деа, – начал он, словно готовясь дать торжественный обет, – никогда нельзя иметь слишком много тостеров.

– Ты чудной, – засмеялась Деа.

– Благодарю вас, – Коннор поднес пальцы к воображаемому козырьку.

Десяток складных столов, как в школьной столовой или на скромной свадьбе, были выставлены на газон перед домом номер 249 на Уоррен-стрит. За одним столом девочка немного младше Деа сидела, развалившись на складном стуле, тыча пальцем в свой айфон. Двое босоногих мальчишек с криками носились по лужайке, гоняя мяч для уифлбола. Очень толстая женщина, потевшая в своей темной футболке, стояла у коробки с наличными и периодически кричала детям перестать. С десяток покупателей, в основном дамы, перебирали содержимое пластиковых корзин, наполненных старыми лампами, контейнерами для школьных завтраков, рамками для фотографий и пластмассовыми игрушками, будто дети на пляже в поисках ракушек покрупнее.

– Джекпот, – сказал Коннор, показывая на стол, где теснились два ржавых тостера, старая микроволновка и закопченный кофейник.

Деа испытывала острое удовольствие, будто в животе защекотал крылышками мотылек.

Она обожала распродажи случайных вещей – странное, без всякой логики, нагромождение разного барахла: детская одежда соседствует с зачитанными пошлыми книжонками в мягких обложках, рядом кухонная техника – и тут же газонокосилка; будто читаешь длинное прекрасное предложение, полное смешанных метафор. Деа всякий раз представляла, как ее семья раз в год перетряхивает шкафы, подвал и гараж, выгребая все сломанное, неотстиравшееся или бесполезное, и избавляется от скопившегося хлама, как от болезни. Папа жаловался бы, что совсем забросил свои клюшки для гольфа, мама бы возражала, что он и не играл никогда, а младшие брат и сестра цеплялись бы за любимую игрушку, давным-давно завалявшуюся на дне пропахшего нафталином сундука под зимними свитерами.

Если бы Деа с матерью устроили такую распродажу, все их имущество поместилось бы в одну пластиковую корзину.

Коннор, нарочно переигрывая, делал вид, что всерьез осматривает тостеры, и смешил Деа, изводя толстуху, которая наконец отобрала мяч у младших детей и теперь пыталась заставить их пойти умыться перед ужином, вопросами, выйдут ли тосты с корочкой или только подсушенными.

– Либо выйдут, либо нет, как получится, – сказала она, откинув челку с глаз тыльной стороной ладони.

Деа наугад взяла корзину и начала перебирать содержимое – разные разности, скопившиеся на дне кухонного ящика: монеты, ножницы, непочатые тюбики резинового клея. Найдя вязаную прихватку в форме курицы, вытертую от частого использования, Деа подумала сунуть ее в карман, чтобы потом войти в сны толстой женщины, но все же бросила прихватку в корзину и взялась за следующую.

В ней оказалась разрозненная домашняя утварь: старые венчики для взбивания, слегка запятнанные скатерти, бронзовые подсвечники, снежный шар с фигуркой полуголой девушки в юбке из травы, крутившей бедрами, когда шел снег. Отпуск на Гавайях, сразу начала фантазировать Деа, или во Флориде. Мать бы ненавидела такой шар и убедила бы отца его выбросить – или сама бы потихоньку выбросила, пока он не видел («Она же полуголая, Дон, какой пример мы подаем детям?»).

Отодвинув скатерть, Деа замерла, словно оказавшись во мраке и холоде по дороге в чей-то сон, когда падаешь, невесомая, в пустоту. Несколько мгновений сердце совсем не билось.

На самом дне корзины лежали две дешевые ламинированные рамки для фотографий, и с обоих снимков сияла улыбка ее отца – белейшие зубы, как только что от дантиста, и красная рубашка-поло. У пса, отвернувшегося от фотографа, почти извиняющийся вид.

Это стандартная фотография откуда-нибудь из базы данных, такие продаются вместе с рамкой, типа «Молодой человек с немецкой овчаркой». Как же они раньше не попались ей на глаза?

Реальность вернулась взрывом шума и жары. Деа ощутила запах жвачки от девчонки с айфоном, перегар в дыхании мужчины, перебиравшего столовые приборы рядом с Деа, угольный дым в воздухе, пот. Ее затошнило.

Что сказала Мириам, когда Деа спросила, как звали папину собаку?

«Не помню. – И тут же: – Кажется, Дейзи».

Всю жизнь мать отделывалась лишь туманными фразами о высоком положении отца, о его строгости и чувстве долга. Ничего конкретного, одни намеки, смысл которых Деа столько лет пыталась разгадать.

Ложь. Все ложь.

– Что-нибудь нашла? – Коннор подошел сзади. Деа бросила рамки с фотографиями в корзину и прикрыла скатертью, будто желая потушить огонь.

– Нет. – На границе поля зрения замелькали цветные пятнышки. Сердце совершенно утратило всякий ритм.

На лице Коннора проступило беспокойство:

– Тебе нехорошо?

– Нет, все нормально. – Деа невыносимо было смотреть на него. Она быстро пошла к машине. – Мне надо домой, вот и все.

Коннор быстро догнал Деа – ноги у него были гораздо длиннее. Некоторое время он молчал.

– Что-нибудь случилось?

– Я же сказала, нет! – Сердце то обрывалось, как песня по барахлящему радио, то взрывалось частым ритмом в самом горле.

– Просто ты казалась такой счастливой, и вдруг ни с того ни с сего…

– Ты меня не знаешь, – сказала Деа. Она понимала, что ведет себя ненормально, но ей было все равно. Да, она сумасшедшая. Да, это генетическое, наследственное. Все ложь. Коннор мог бы и догадаться. – Ты не можешь знать, счастлива я или нет.

После этих слов он замолчал. До Филдинга, все сто тридцать две мили, они ехали молча.

Страна снов

Подняться наверх