Читать книгу Мнемоскан - Роберт Сойер - Страница 6

Моей маме сейчас шестьдесят шесть. За почти три десятка лет с того дня, как отца поместили в больницу, она не вышла замуж. Конечно, папа ещё не умер.

Хотя, в сущности, и не жил.

Я виделся с мамой раз в неделю, по понедельникам в середине дня. Иногда мы виделись чаще: на День матери, на день её рождения, на Рождество. Но временем наших регулярных встреч было 14:00 в понедельник.

И повод был совсем невесёлый.

Отпечатки пальцев открыли мне путь в дом, где я вырос, прямо на берегу озера. Он стоил недёшево во времена моего детства; сейчас же это было целое состояние. Торонто, словно чёрная дыра, заглатывает всё, что попадает в его радиус. Он сильно вырос за три года до моего рождения, когда к нему присоединили пять окрестных муниципалитетов. Сегодня он увеличился ещё больше, поглотив прилегающие города и местечки, раздувшись до восьмимиллионного гиганта. Дом моих родителей был больше не в предместье; теперь он был внутри городского центра, тянувшегося вдоль побережья от Си-Эн Тауэр на пятьдесят километров в обоих направлениях.

Нелегко было входить в мраморное фойе через парадный вход. Дверь в «берлогу» отца была по правую руку, и моя мать, даже через столько лет, не позволяла в ней ничего менять. Я всегда старался не смотреть в открытую дверь – и у меня никогда не получалось. Тиковый стол по-прежнему был там, как и кожаное крутящееся кресло.

То была не только печаль, то была вина. Я не сказал маме, что мы с отцом ругались, когда ему стало плохо. Я не врал ей – врать совершенно не умею, – но она считала, что я услышал, как он падает, и прибежал к нему, а он был не в том положении, чтобы возражать. Я бы как-нибудь пережил, если бы она узнала про фальшивое удостоверение, но точно не перенёс бы, смотри мама на меня с мыслью, что это я виноват в случившемся с человеком, которому она посвятила свою жизнь.

– Здравствуйте, мистер Салливан, – сказала Ханна, появляясь из кухни. Мамина экономка, живущая в доме, женщина примерно моих лет.

– Привет, Ханна, – ответил я. Обычно я всех прошу звать меня по имени, но никогда не предлагал этого Ханне. Из-за нашей близости в возрасте она при таком обращении слишком сильно напоминала бы мою сестру, делающую то, чем на самом деле я должен заниматься: присматривать за матерью. – Как она?

У Ханны были мягкие черты лица и маленькие глаза; она, должно быть, относилась к тому типу женщин, которые становились добрыми толстушками в эпоху до появления лекарств, ликвидировавших ожирение. По крайней мере, некоторые болезни всё-таки научились лечить за последние двадцать семь лет.

– Неплохо, мистер Салливан. Я подала вашей маме ланч около часа назад, и она почти все съела.

Я кивнул и двинулся дальше по коридору. Дом был элегантным; я не понимал этого в детстве, но видел сейчас: коридор, отделанный деревянными панелями, маленькие мраморные статуэтки в нишах, освещённые изящными медными светильниками.

– Привет, мам! – крикнул я, подойдя к основанию изгибающейся дубовой лестницы.

– Я спущусь через секунду, – ответила она сверху. Я кивнул и направился в гостиную, в которой было окно во всю стену, выходящее на озеро.

Через несколько минут появилась мама. Она была одета, как всегда в таких случаях, в одну из блузок, что носила в 2018-м. Она знала, что лицо её изменилось, и даже с кое-какой пластикой в ней трудно узнать ту женщину, какой она была на четвёртом десятке. Видимо, мама считала, что старая одежда может в этом помочь.

Мы уселись в мою машину, зелёную «Тойоту Дила», и отправились на двадцать километров к северу в Брамптон, где располагался Институт. Там, разумеется, был лучший уход, который можно купить за деньги. Огромный, заросший деревьями участок с современного вида центральным корпусом, который по виду был больше похож на фешенебельный отель, чем на больницу, – возможно, они нанимали того же архитектора, что проектировал Верхний Эдем. Стоял приятный летний день, и несколько человек – пациентов? жильцов? – прогуливались в инвалидных креслах по окрестностям в сопровождении персонала.

Моего отца среди них не было.

Мы вошли в холл. Охранник, чёрный, лысый, бородатый, знал нас. Мы обменялись парой любезностей и поднялись в папину палату на второй этаж.

Его переворачивали и передвигали, чтобы избежать пролежней и прочих проблем. Иногда мы обнаруживали его лежащим, иногда сидящим в инвалидном кресле. А порой даже пристёгнутым к доске, которая удерживала его в вертикальном положении.

Сегодня отец был в постели. Он повернул голову, посмотрел на маму, на меня. Он осознавал своё окружение, но и всё на этом. Врачи говорили, что у него разум младенца.

Он сильно изменился за это время. Волосы побелели, и, конечно, у него было морщинистое лицо мужчины шестидесяти шести лет – в данном случае не было никакого смысла в косметической хирургии. Его длинные конечности были худыми и тонкими; несмотря на всю электрическую и мануальную стимуляцию, невозможно поддерживать мускулатуру, не занимаясь настоящей физической активностью.

– Здравствуй, Клифф, – сказала мама и сделала паузу. Она всегда делала эту паузу, и у меня от этого каждый раз разрывалось сердце. Она ждала ответа, которого никогда не будет.

У мамы была масса мелких ритуалов для этих визитов. Она рассказывала отцу о том, что произошло за неделю, как играли «Блю Джейз» – своё увлечение бейсболом я перенял от отца. Она ставила стул рядом с кроватью и держала его левую руку в своей правой. Его пальцы всегда рефлекторно обхватывали её руку. Никто так и не снял золотое обручальное кольцо с его пальца, и мама тоже по-прежнему носила своё.

Я почти ничего не говорил, просто смотрел на него – на это, на пустую оболочку, тело без разума. Оно лежало и глядело на маму, его рот иногда кривился, складываясь в зародыш улыбки или гримасы, – а может, это были просто случайные движения. Когда мама говорила, он иногда издавал звуки, впрочем, он что-то тихо булькал и когда она молчала.

Мой персональный дамоклов меч. Я сейчас на пять лет старше, чем папа был в тот день, когда в его мозгу лопнули кровеносные сосуды, смыв алой волной его разум и личность, его радости и горести. На стене его комнаты висели электронные часы, показывавшие время яркими чёткими цифрами. Слава богу, что часы теперь не тикают.

Закончив разговаривать с отцом, мама поднялась со стула и сказала:

– Ну ладно.

Обычно я просто высаживал её у дома на обратном пути в город, но на сей раз совершенно не хотелось говорить в машине.

– Подожди, мама, – попросил я. – Сядь. Мне нужно тебе что-то сказать.

Она села с выражением удивления на лице. В палате моего отца в Институте был лишь один стул, который она и занимала. Я опёрся на бюро, стоящее на противоположном краю комнаты, и посмотрел на неё.

– В чём дело? – поинтересовалась она. В её голосе слышался вызов, и я понимал почему. Когда-то давно я пытался поговорить с ней о бессмысленности наших еженедельных визитов, о том, что папа на самом деле не осознаёт, что мы здесь. Мама пришла в ярость и устроила мне такую словесную выволочку, каких я не знал с детства. Она явно ожидала, что я снова подниму этот вопрос.

Я сделал вдох, медленно выдохнул и заговорил:

– Я… не знаю, слышала ли ты об этом, но существует один процесс… О нём было во всех новостях… – Я замолчал, надеясь, что достаточно намекнул, о чём я собираюсь сказать. – Его делают в компании под названием «Иммортекс». Они перемещают человеческое сознание в искусственное тело.

Она молча смотрела на меня. Я продолжил:

– И, в общем, я собираюсь это сделать.

Мама заговорила медленно, словно переваривая идею по одному слову зараз.

– Ты собираешься… переместить своё… своё сознание…

– Именно так.

– В искус… искусственное тело.

– Да.

Она больше ничего не сказала, и я, как это было в детстве, почувствовал, что должен заполнить эту паузу, как-то объясниться.

– Моё тело никуда не годится – ты это знаешь. Оно практически наверняка меня либо убьёт, – если повезёт, подумал я, – либо превратит в то, чем стал папа. Я обречён, если останусь в этой… – я положил ладонь с растопыренными пальцами себе на грудь, – в этой оболочке.

– Это работает? – спросила она. – Этот процесс – он правда работает?

Я улыбнулся своей самой бодрой улыбкой.

– Да.

Она посмотрела мимо меня на отца; выражение беспокойства на её лице разрывало мне сердце.

– А они не могут… не могут Клиффа…

О господи, ну и тупица же я. Мне даже в голову не пришло, что она свяжет это с отцом.

– Нет, – сказал я. – Нет, они лишь копируют сознание. Они не могут… не могут обратить вспять…

Она глубоко вздохнула, явно пытаясь взять себя в руки.

– Прости, – сказал я. – Хотел бы я, чтобы это было не так, но…

Она кивнула.

– Но они могут помочь мне – пока не стало слишком поздно.

– Значит, они перенесут… перенесут твою душу?

Я посмотрел на мать в полнейшем изумлении. Наверное, поэтому она и приходила к отцу – в надежде, что душа всё ещё где-то там, под разрушенным мозгом.

Я так много обо всём этом читал и хотел всё это ей рассказать, заставить её увидеть. До двадцатого столетия люди верили в существование élan vital – жизненной силы, какого-то особого ингредиента, отличающего живую материю от обычного вещества. Но по мере того, как биологи и химики находили мирские, естественные объяснения для каждого проявления жизнедеятельности, понятие élan vital было отброшено как излишнее.

Однако идея о существовании чего-то неосязаемого, что составляет разум (души, духа, искры божьей, зовите как угодно), кое-где всё ещё владела людским воображением, несмотря на то что наука могла теперь объяснить практически каждую особенность мозговой активности, не прибегая к чему-либо, кроме полностью понятных физики и химии.

Обращение моей матери к душе было так же нелепо, как попытка возродить понятие élan vital.

Но озвучить ей это означало также сказать, что её муж полностью и необратимо мёртв. Возможно, понимание этого было бы для неё благом, но мне явно чего-то недоставало в сердце для подобных благодеяний.

– Нет, – сказал я, – они не переносят душу. Они лишь копируют паттерны, которые составляют сознание.

– Копируют? А что происходит с оригиналом?

– Он… видишь ли, он передаёт юридические права личности копии. А после этого биологический оригинал удаляется от общества.

– Удаляется куда?

– Это место называется Верхний Эдем.

– Где это?

Хотел бы я, чтобы был другой способ это сказать.

– На Луне.

– На Луне!

– Да, на обратной стороне Луны.

Она покачала головой.

– Когда ты собираешься это сделать?

– Скоро, – ответил я. – Очень скоро. Я просто… просто не могу больше ждать. Бояться, что чихну или как-то не так согну шею… Или вообще не сделаю ничего – и окажусь с разрушенным мозгом, парализованным или мёртвым. Это ожидание убивает меня!

Она вздохнула, издав долгий шелестящий звук.

– Приходи попрощаться перед тем, как отправишься на Луну.

– Я прощаюсь сейчас, – сказал я. – Я собираюсь сделать это завтра. Но новый я будет регулярно тебя навещать.

Мама взглянула на отца, потом снова посмотрела на меня.

– «Новый ты», – повторила она, качая головой. – Я не хочу терять…

Мама оборвала себя, но я знал, что она хотела сказать: «Я не хочу терять последнего дорогого мне человека».

– Ты не потеряешь меня, – сказал я. – Я по-прежнему буду к тебе приходить.

Я указал на отца, который забулькал, возможно, даже в ответ на мой жест:

– Я по-прежнему буду навещать папу.

Мама слегка качнула головой, не веря.

* * *

Я возвращался домой в Норт-Йорк в печальных раздумьях.

Мне не нравилось видеть маму такой. Она поставила на кон всю свою жизнь в надежде, что отец каким-то образом вернётся. Конечно, умом она понимала, что повреждение мозга необратимо, но разум и чувства не всегда действуют синхронно. Каким-то образом то, что случилось с моей матерью, подействовало на меня сильнее, чем произошедшее с отцом. Она любила его так, как, я всегда надеялся, кто-нибудь когда-нибудь полюбит меня.

И в моей жизни был особый человек, женщина, к которой я испытывал очень глубокие чувства и которая, я думаю, испытывала то же самое ко мне. Ребекке Чонг был сорок один год – совсем немного младше меня. Она была большой шишкой в канадском филиале IBM, и денег ей хватало. Мы были знакомы около пяти лет и часто встречались, хотя по большей части в компании друзей. Но между нами двоими всегда было нечто особенное.

Я помню ту новогоднюю вечеринку. Как и многие из наших дружеских сборищ, она проходила в квартире Ребекки, роскошном пентхаусе на пересечении Эглинтон и Янг. Ребекка обожала принимать гостей, и жизнь нашей группы вращалась вокруг её квартиры, вдобавок из её дома был прямой выход в метро.

Я всегда приносил Ребекке цветы, когда приходил к ней. Она любила цветы, и я любил дарить их ей. На Новый год я принёс охапку красных роз – попросил парня в цветочном магазине проследить, чтобы цвет был идеальным, потому что сам я этого не мог сделать. Когда я приехал, то вручил Ребекке букет и мы, как всегда, поцеловались. Это не был долгий страстный поцелуй – мы были просто хорошими друзьями, по крайней мере на людях, – но он всё же отзывался чуточку больше, чем нужно, когда наши губы смыкались на эти долгие несколько секунд.

В моей жизни было много секса, но эти поцелуи правда возбуждали меня больше всего. И всё же…

И всё же мы с Ребеккой никогда не заходили дальше этого. Да, её рука иногда случайно оказывалась на моём бедре – мягкое, нежное касание в ответ на шутку или комментарий или, и так было приятнее всего, без какой-либо причины вообще.

Я так её хотел, и думаю – да нет, я знал это, ни на секунду не сомневался, – что она тоже меня хотела.

Но потом…

Потом я снова отправлялся повидать отца вместе с матерью.

И это разрывало мне сердце. Не только из-за того, что жизнь мамы оказалась разрушена тем, что с ним случилось, но также потому, что то же самое, вероятно, ожидало в будущем и меня. И я не мог позволить, чтобы наши с Ребеккой отношения закончились для неё так же, как для моей матери, чтобы на ней повис бременем некто с разрушенным мозгом, чтобы ей пришлось жертвовать своей жизнью, единственной и неповторимой, ради забот о пустой оболочке, которая некогда была мной.

Разве не в этом состоит истинная любовь – в том, чтобы ставить нужды другого выше своих?

И всё же на последней новогодней вечеринке, где вино лилось рекой, Ребекка и я обнимались на диване дольше, чем обычно. Конечно, новогодняя ночь всегда имела для меня особое значение – в конце концов, в новогоднюю ночь я родился, – но эта была просто сказочной. Наши губы сомкнулись с двенадцатым ударом часов, и мы продолжали обниматься и целоваться ещё долго после этого, а когда другие гости Ребекки разошлись, мы удалились в её спальню и наконец, после долгих лет фантазий и флирта, занялись любовью.

Это было захватывающе – так, как себе и воображал: целовать её, касаться её, гладить, входить в неё. В Торонто теперь даже в январе не бывает холодно, так что мы лежали друг у друга в объятиях, распахнув окна спальни настежь, прислушиваясь к голосам празднующих на улице далеко внизу, и в первый и единственный раз в своей жизни я начал понимать, каково это – оказаться в раю.

Первый день нового года выпал тогда на воскресенье. На следующий день я поехал с мамой к отцу, и этот визит прошёл практически так же, как и вчерашний.

И хотя с тех пор я думал о Ребекке постоянно и хотел её ещё больше, чем казалось возможным, я позволил нашим чувствам остыть.

Потому что именно этого от нас и ждут, не так ли? Что больше всего нас будет заботить счастье любимого человека.

Именно этого от нас и ждут.