Читать книгу Долгая дорога домой - Сару Бриерли - Страница 5

2. Потерялся

Оглавление

Во-первых, я помню, как целыми днями присматривал за своей младшей сестрой Шекилой, помню ее чумазую улыбающуюся мордашку, когда мы играли в «ку-ку». И помню долгие теплые вечера в жаркое время года, когда моя семья и другие семьи, жившие в нашем доме, собирались все вместе во дворе, при этом кто-то играл на гармонике, а остальные пели. И в такие вечера я действительно чувствовал себя частью единого целого и был по-настоящему счастлив. Женщины выносили на улицу матрасы и одеяла, и мы лежали, прижавшись друг к другу, смотрели на звезды и безмятежно засыпали.

Так было в нашем первом доме, там, где я родился и в котором кроме нас жила еще одна индийская семья. Каждая семья занимала свою часть большой общей комнаты с кирпичными стенами и полом, устланным смесью навоза, соломы и земли. Жилище было простым, но точно не чоул[1], не трущобы, где доводится жить несчастным обитателям больших городов, таких как Мумбаи и Дели. Несмотря на тесноту, мы все отлично ладили. О тех временах у меня остались только самые счастливые воспоминания.

Моя мама была индуской, отец – мусульманином, их брак был необычным для тех времен и поэтому долго не продержался. Отец уделял нам очень мало времени – как я позже узнал, у него была вторая жена, поэтому воспитывала нас одна мама. И хотя мы не воспитывались в мусульманских традициях, мама переехала в мусульманский квартал города, где я и провел бо́льшую часть своего детства. Мама была очень красивой, худенькой, с длинными блестящими волосами – я помню, что она казалась мне самой прекрасной женщиной на всем белом свете. Кроме мамы и младшей сестры, у меня было еще два старших брата, Гудду и Каллу, которых я очень любил и хотел на них походить.

Во втором нашем доме мы жили отдельно, но в большей тесноте. Наша квартира – одна из трех квартир на первом этаже здания из красного кирпича, в каждой из них пол был глиняный. У нас была одна комната на всех, в одном углу небольшой очаг, в другом – глиняный чан с питьевой водой. Иногда мы там даже мылись. В комнате имелась одна-единственная полка, на которую мы складывали одеяла. Полка постоянно падала, мы с братьями иногда вытаскивали из стены кирпич и ради смеха выглядывали в проем на улицу, а потом все ставили на место.

В нашем городе обычно было жарко и сухо, за исключением обильных осадков в сезон дождей. В гряде холмов, возвышавшихся вдалеке, находился исток реки, которая бежала мимо стен старого города, а в сезон дождей река выходила из берегов и заливала все поля в округе. Мы ждали, когда уровень воды спадет после того, как прекращались дожди, и пытались ловить маленькую рыбку на мелководье. В городе в сезон дождей низкие подземные переходы под железной дорогой заливало водой, и по ним невозможно было передвигаться. Эти туннели были излюбленным местом игр, несмотря на пыль и мелкий гравий, которые падали на нас сверху, когда проезжал поезд.

Мы жили в очень бедном квартале города. В те времена, когда я бегал по его разбитым, незаасфальтированным улицам, там жили в основном железнодорожные рабочие, а более богатые и знатные горожане этот район считали неблагополучным. Здесь новых домов было мало, а некоторые из старых превратились в руины. Те, кто не жил в коммунальных домах, ютились, как и мы, в одной-двух комнатушках в крошечных домиках на узких извилистых улочках. Убранство комнат было нехитрым: пара полок, низкая деревянная скамья и, может быть, кран и водосток.

Кроме детей по улицам повсюду бродили коровы, даже в самом центре города, где они могли заснуть прямо на оживленной дороге. Свиньи спали семьями, по ночам сбивались в кучу на углу улицы, а днем гуляли, пытаясь, где возможно, найти себе пропитание. Создавалось впечатление, что они работают с девяти до пяти, а когда рабочий день заканчивается, они возвращаются «домой» спать. Никто не знал, чьи это свиньи, – они просто жили среди нас. Еще были козы, которых держали мусульманские семьи, и куры, клюющие что-то в грязи. К сожалению, на улицах было много собак, которых я боялся: хотя некоторые были дружелюбными, но бо́льшая часть – непредсказуемыми и злыми. Я стал особенно бояться собак после того, как однажды одна меня облаяла и погналась за мной. Когда я убегал от нее, споткнулся и ударился головой о разбитую плитку, которая валялась на тропинке. Мне повезло, что я глаз не выколол, но над бровью у меня образовался огромный синяк вокруг раны, которую соседка заклеила пластырем. Когда я наконец-то отправился домой, наткнулся на Бабу́, нашего местного дервиша, и он сказал мне, чтобы я не боялся собак, потому что собака кусает только тогда, когда чувствует, что ты ее боишься. Я пытался следовать его совету, но всегда нервничал, когда встречал на улице собак. От мамы я узнал, что некоторые собаки являются разносчиками смертельных болезней и могут тебя заразить, даже если они просто слегка ухватят за что-нибудь клыками. Я до сих пор не люблю собак, и шрам над бровью у меня остался.

После ухода отца маме пришлось много работать, чтобы нас содержать. Вскоре после рождения Шекилы мама пошла работать на стройку: носить тяжелые камни на голове под палящим солнцем, шесть дней в неделю, с рассвета до заката. А это значило, что видели мы маму редко. Часто ей приходилось ездить в другие города на работу и она отсутствовала по нескольку дней кряду. Бывало, что мы видели ее только раз-два в неделю. И все равно денег не хватало, чтобы она могла прокормить себя и четверых детей. Чтобы помочь семье хоть как-то свести концы с концами, Гудду, когда ему исполнилось лет десять, устроился посудомойщиком в ресторан. И даже тогда мы часто голодали. Жили одним днем. Много раз мы выпрашивали еду у соседей или попрошайничали на улицах у рынка или на вокзале, но как-то нам удавалось выживать, живя впроголодь. Все на рассвете покидали дом и направлялись кто куда – раздобыть деньги или еду, а в конце дня возвращались, выкладывали на стол свою добычу, чтобы разделить на всех. Я помню, что почти все время чувствовал голод, но, как ни странно, меня это не слишком угнетало. Голод стал частью моей жизни, и я с ним смирился. Мы все были очень худыми, со вздувшимися от голода животами. Да, мы недоедали, но по всей Индии голодало множество детей, поэтому ничего из ряда вон выходящего в этом не было.

Как и все соседские ребятишки, мы с братьями проявляли чудеса изобретательности, пытаясь раздобыть еду. Иногда мы просто сбивали камнями манго с чужих деревьев. Но временами наши затеи бывали связаны с риском.

Однажды, возвращаясь домой, мы решили пойти через поля и набрели на огромный курятник, длиной где-то метров пятьдесят. Там была вооруженная охрана, но Гудду решил, что мы можем тайком вытащить немного яиц, и мы стали разрабатывать план. Мы должны были прятаться, пока охрана не отправится пить чай, потом первым в курятник проберусь я, поскольку был ниже всех ростом и меня труднее было заметить, а Гудду с Каллу должны были полезть вслед за мной. Гудду велел нам подвязать рубашки, чтобы в них, как в корзинки, можно было класть яйца. Мы должны были как можно быстрее собрать побольше яиц, потом выскочить и бежать прямиком домой.

Мы дождались в своем укрытии, когда охрана уйдет на перерыв, чтобы посидеть с рабочими, поесть индийских лепешек, выпить чаю. Нельзя было терять ни минуты, я первым забрался внутрь, стал хватать яйца. Гудду и Каллу последовали моему примеру. Но куры всполошились из-за нашего присутствия и стали громко кудахтать, прибежала охрана. Мы тут же ринулись назад, но охранники уже вбежали в курятник и оказались всего метрах в двадцати от нас. Гудду закричал: «Врассыпную!», и мы разбежались в разные стороны. Мы были намного быстрее, чем охранники, и, к счастью, они решили в нас не стрелять. Я бежал несколько минут, потом понял, что оторвался, и оставшийся путь преодолел уже шагом.

К сожалению, в результате бега из девяти собранных мною яиц уцелело только два – остальные стекали по моей рубашке. Дома мне досталось от братьев, а мама поставила на плиту сковородку. На троих у нас было десять яиц – достаточно, чтобы накормить всю семью. Я с жадностью смотрел, как мама первый кусочек кладет Шекиле, и не сдержался – схватил жареное яйцо с тарелки сестры и выбежал из дому, невзирая на ее пронзительный, возмущенный плач.

В другой раз я проснулся очень рано, живот скрутило от голода, а есть в доме было нечего. Я вспомнил, что видел неподалеку поле спеющих помидоров, и отправился туда, полный решимости там поживиться. Утро было прохладное, и я кутался в одеяло, под которым спал. Дойдя до поля, я протиснулся сквозь дыру в ограде из колючей проволоки и уже через несколько мгновений собирал помидоры и ел их прямо там, смакуя их сочную мякоть. Но тут я услышал громкий свист и заметил, как ко мне через поле несутся пять-шесть мальчишек постарше. Я бросился назад к ограде, и, поскольку был меньше их, мне удалось протиснуться в дыру, которая, я отлично это знал, для них слишком мала. Мое красное одеяло зацепилось за колючую проволоку, но мальчишки были уже близко, и мне не оставалось ничего другого, как бросить одеяло. Когда я вернулся домой, мама обрадовалась, что я принес на завтрак помидоры, но за потерю одеяла мне сильно влетело. Однако бить, как делали другие родители, она меня не стала, она вообще никогда ни одного из нас и пальцем не тронула.

Очередная авантюра, связанная с едой, едва не стоила мне жизни. Я взялся перенести через главную улицу города десять огромных арбузов для торговца, у которого была палатка на рынке. Он предложил мне за это немного денег, и я надеялся, что он отрежет мне еще и ломтик арбуза, когда я все сделаю. Но арбузы были просто огромные, а я – еще очень мал, и, пытаясь донести первый арбуз, я растерялся на оживленной улице. Следующее, что я помню, – лежу на залитой смолой дороге, голова в крови, а рядом валяется арбуз, мякоть которого превратилась в алую кашу. Мне еще повезло, что моя голова не стала таким же месивом, так как я попал под колеса летящего на большой скорости мотоцикла. Пострадала также нога. Мотоциклист пожалел меня и отвез домой. Когда я вошел, хромая, мама испугалась и тут же повела меня к врачу, который забинтовал мне голову и ногу. Не знаю, откуда она взяла деньги, чтобы заплатить врачу.

Мои братья, взрослея, все меньше времени проводили в Гинестли, искали новые места, где поживиться, и ночевали на вокзалах и под мостами. Иногда за нами с Шекилой в мечети присматривал наш дервиш, Баба, или брал меня с собой на рыбалку, где ловил рыбу длинной бамбуковой удочкой с леской. Либо же за нами присматривали соседи, или мы сидели с Гудду в ресторане, где он драил кастрюли и сковородки в раковине.

* * *

Как бы странно это ни звучало, мне кажется, мы в общем были счастливы, хотя, разумеется, нам хотелось лучшей жизни. Часто по утрам первым делом я отправлялся к воротам местной школы, куда в школьной форме спешили дети. Я заглядывал внутрь, тоже мечтая стать учеником. Но моя семья не могла отправить меня в школу. Я чувствовал себя неловко из-за того, что не умел читать и писать, да и вообще знал мало слов и поэтому с трудом общался с посторонними.

В семье мне ближе всех была младшая сестричка, Шекила. Когда я немного подрос, я стал отвечать за малышку. Моими обязанностями было купать ее и кормить, следить за ней. Мы с Шекилой спали в одной постели, и когда просыпались, я приносил ей все, что удалось найти на завтрак. Мы вместе играли в «ку-ку» и в прятки. Шекила была такой крошечной и такой красивой! Она любила оставаться со мной и повсюду следовала за мной хвостиком, я защищал ее и всегда был начеку, чтобы ее никто не обидел. Я относился к Шекиле так ответственно, как только мог, учитывая мой юный возраст. А Каллу всегда опекал брата, несмотря на то что Гудду был старше. Когда Гудду брался за несколько работ, чтобы разжиться для семьи деньгами, Каллу заботился о нем как о нашем кормильце – следил за тем, чтобы старшему доставалось достаточно еды, и если он ночевал вне дома – чтобы ему было где поспать. Поскольку мы росли без отца, а мама часто была на работе, все мы заботились друг о друге.

Чаще всего я слонялся во дворе возле дома. Целыми днями я сидел в одиночестве на земле, лениво прислушиваясь к разговорам и наблюдая за бурлящей вокруг меня жизнью, пока Шекила спала в доме. Иногда кто-то из соседей, присматривавших за нами, отпускал меня за хворостом, чтобы разжечь огонь и приготовить еду, я притаскивал хворост и складывал его у дома. Случалось мне заработать пайсу[2] или даже две – хватало на леденец на палочке, – когда приносил владельцу местного магазинчика деревянные планочки. Он просил, чтобы я складывал их за загородкой у входа в магазин. Но чаще всего я просто сидел в одиночестве во дворе. Ни радио, ни телевизора у нас не было. Не было ни книг, ни газет, впрочем, я все равно не умел читать. Вся жизнь была постоянной борьбой за выживание.

И пища у нас была простой: индийские лепешки, рис и дал[3], иногда удавалось разжиться овощами, если везло. В садах росли фрукты, но они были роскошью, как правило, их продавали за наличные. Деревьев, урожай с которых мы могли бы украсть, было немного. И, как и городские овощные грядки, их хорошо охраняли. Мы научились жить с постоянным чувством голода, потому что есть хотелось всегда.

Днем, когда дети возвращались из школы, мне разрешалось с ними поиграть. Иногда мы играли в крикет на любом клочке голой земли. Еще мне нравилось ловить бабочек или, когда стемнеет, светлячков. Одним из моих любимых занятий было пускать воздушного змея. Эти змеи были самыми примитивными – палочки и бумага, – но даже для того, чтобы собрать самого простого змея, требовались деньги. Поэтому, если мне хотелось иметь змея, я пытался разглядеть, не застрял ли какой-нибудь в ветвях дерева, а потом лез и снимал его, как бы опасно это ни было. Мы устраивали настоящие сражения воздушных змеев и вываливали нить змея в песке, чтобы он мог в полете перерезать нить противника. Еще дети играли в шарики, но, опять-таки, нужны были деньги, чтобы этот шарик купить.

Честно говоря, близких друзей у меня не было – возможно, потому что мы постоянно переезжали или из-за того, что мне не доверяли те, с кем я был знаком не слишком хорошо. Поэтому я постоянно таскался за братьями, которых обожал.

Я подрос и получил большую свободу, мне разрешали ходить играть с детьми не только по соседству. Иногда я ненадолго оставлял Шекилу дома, полагая, что она сможет посидеть и одна, пока меня не будет, – знаю, что на Востоке это не принято, но в моем городе это было обычным делом, когда родители были заняты, ведь и меня часто оставляли одного, поэтому я не чувствовал себя виноватым.

Как и любой ребенок, я начал с прогулок рядом с домом, чтобы в случае чего пробежаться по улице, свернуть за угол – и уже дома. В конце концов я отважился отойти от дома подальше, в самый центр города. Или мы с братьями ходили на речку, к дамбе, – путь не близкий, почти на окраину города. Мы видели, как рыбаки сетями вытаскивают рыбу.

К тому времени Гудду и Каллу уже исполнилось четырнадцать и двенадцать лет, они нечасто сидели дома. Я видел их только два-три раза в неделю. Они жили своим умом, рыскали по улицам в поисках средств к существованию, ночевали на вокзалах, где иногда удавалось заработать еды или денег, убирая вагоны. Чаще всего они останавливались в другом городке, в нескольких остановках от нашего, где-то в часе езды на поезде. Они говорили мне, что в Гинестли ловить нечего, поэтому они пробирались в местечко Берампур – точного названия я не помню, – где намного легче было найти еду и заработать деньги. Там они завели друзей, вместе с которыми «зайцами» путешествовали на поездах.

Когда мне было лет пять, а может, года четыре, братья время от времени брали меня с собой. Если кондуктор требовал у нас билет, мы спрыгивали с поезда и садились на следующий. Проезжали пару очень маленьких железнодорожных станций – одна-единственная платформа посреди джунглей – и оказывались на вокзале Берампур, который был меньше, чем Гинестли, и находился на окраине городка. Но дальше вокзала братья меня не пускали; мне нельзя было разгуливать по городу, где я мог бы потеряться. Поэтому я околачивался рядом с платформой, пока братья работали, а потом мы вместе возвращались домой. Пусть мы часто недоедали, однако были абсолютно свободными, и нам это нравилось.


Однажды вечером, когда мне исполнилось пять, я сидел дома, устав играть на улицах, но радовался тому, что этим вечером за ужином собралась почти вся семья. Мама вернулась с работы, и, что было еще более необычным, вернулся Гудду, чтобы повидаться с нами. Не было только Каллу.

В тот вечер Гудду целый час сидел дома, пока мы вчетвером ужинали. Поскольку Гудду был самый старший, больше всего я хотел походить на него. Его давно не было дома, и я соскучился по нашим совместным с ним и Каллу прогулкам. Я перестал чувствовать себя маленьким мальчиком, который должен сидеть дома, пока старшие братья исследуют мир.

Когда мама вышла, наверное, чтобы посмотреть, чем еще можно нас накормить, Гудду сказал, что уходит – возвращается в Берампур. Мне стало обидно, что меня опять, как маленького, оставляют дома. Я вскочил и сказал:

– Я с тобой!

Вечер уже наступил, так что, если я пойду с ним, маловероятно, что он сегодня приведет меня домой. Придется нам ночевать вместе. Он ненадолго задумался, а потом согласился – я был приятно удивлен. Мы оставили Шекилу сидеть на полу, а сами улизнули до маминого возвращения, полагая, что она не слишком будет волноваться, ведь за мной присмотрит старший брат.

Вскоре я уже смеялся во весь голос, когда мы неслись сквозь ночь, – Гудду вез меня на взятом напрокат велосипеде по тихим улочкам к вокзалу. Что может быть лучше? Я и раньше путешествовал с братьями, но теперь все было иначе. Я отправился с Гудду, точно не зная, когда мы вернемся домой, где будем ночевать, – совсем так, как он раньше уходил с Каллу. Я не знал, как долго он позволит мне гулять с ним, но когда мы неслись по улицам, это не имело для меня никакого значения.

Я до сих пор помню эту поездку, как будто это было только вчера. Я сидел на раме, сразу за рулем велосипеда, уперев ноги в металлические части по обе стороны оси переднего колеса. Дорога была ухабистой, нас сильно трясло, но я не обращал на это никакого внимания. Повсюду летали светлячки, и, пока мы ехали, дети гонялись за жучками. Какой-то мальчик закричал:

– Привет, Гудду! – но мы мчались дальше.

Я гордился тем, что Гудду был в городке известной личностью. Однажды, когда мы ехали в поезде, я даже слышал, как о нем говорили, – и решил, что он знаменитость. Нам приходилось внимательно смотреть по сторонам, чтобы не сбить идущих в темноте людей, особенно когда мы въехали под низкий железнодорожный мост. Потом Гудду сказал, что оставшуюся часть пути мы пойдем пешком. Может быть, он устал везти меня. Поэтому я соскочил с рамы велосипеда, и Гудду вел велосипед за руль до самого вокзала, мимо продавцов чая. Когда мы оказались у входа в вокзал, Гудду спрятал велосипед в густых кустах и мы пошли по переходу дожидаться следующего поезда.

Когда поезд с грохотом остановился, мы быстренько вскарабкались в вагон и меня тут же стало клонить в сон. Мы устроились, как смогли, на жестких деревянных скамьях, но веселье от приключения уже начало улетучиваться. Я положил голову на плечо Гудду, когда поезд тронулся. Темнело, мы ехали около часа. Я не знаю, жалел ли Гудду о том, что взял меня с собой, но я стал испытывать чувство вины, потому что мама обычно рассчитывала, что я присмотрю за Шекилой, пока она на работе, а я не знал, когда вернусь.

К тому времени, когда мы добрались в Берампур, я настолько измучился, что без сил рухнул на деревянную скамью на вокзале и заявил, что никуда не пойду, пока не отдохну. Гудду не возражал – ему еще необходимо было что-то уладить.

– Сиди здесь, отсюда ни ногой. Я скоро вернусь, и мы найдем место для ночлега, – сказал он.

Скорее всего, он собирался порыться в отходах, чтобы найти чего-нибудь съестного, или поискать монеты на платформе. Я лег, закрыл глаза и, наверное, тут же уснул.

Когда проснулся, вокруг было тихо, на вокзале никого не было. Затуманенным взором я поискал Гудду, но его нигде не было видно. У платформы стоял поезд, с которого мы спрыгнули, двери вагона были открыты. Но был ли это тот самый поезд и как долго я спал?

Я часто пытался вспомнить, о чем именно думал тогда. Я все еще был полусонным и совершенно не боялся, что остался ночью один. Мысли путались. Гудду рядом не было, но он обещал, что уйдет недалеко, – может быть, он опять сел в вагон? Я побрел к поезду, взобрался по ступенькам, чтобы поискать брата внутри вагона. Я помню, что увидел несколько спящих людей и спустился на платформу, опасаясь, что они проснутся и вызовут кондуктора. Гудду говорил, чтобы я оставался на месте, но, возможно, он сел в другой вагон, может быть, там работает, подметает под сиденьями. А что, если, когда я заснул на неосвещенном вокзале, поезд уехал и я остался один?

Я заглянул в другой вагон и никого не увидел, но пустые деревянные лавки казались удобнее и безопаснее, чем скамьи на пустом вокзале. Я подумал, что вскоре за мной вернется Гудду, улыбнется и, наверное, принесет угощение, которое нашел, когда убирал. На лавках можно было растянуться. Через несколько мгновений я вновь безмятежно спал.

На этот раз я спал как убитый. Когда проснулся, ярко светило солнце и било мне прямо в глаза. И я с ужасом осознал, что поезд движется, – мерно стучали на рельсах колеса.

Я подскочил. В вагоне так никого и не было, за забранными решетками окнами быстро мелькали пейзажи. Брата нигде не было видно. Я остался один: маленький сонный мальчик, один в несущемся по рельсам поезде.

Вагоны третьего класса не соединялись между собою внутренними дверями. Пассажиры садились и покидали вагон через наружные двери в конце вагона. Я поспешил в конец вагона и попробовал открыть двери и с одной, и с другой стороны – обе оказались заперты или просто не поддавались мне. Я побежал в другой конец вагона – здесь тоже обе двери оказались запертыми.

Я до сих пор ощущаю ледяной ужас, который сковал меня, когда я понял, что очутился в западне; меня одновременно охватили слабость, возбуждение и отчаяние. Я не помню, как поступил в тот момент, – кричал, стучал в окна, плакал, ругался? Я обезумел, сердце билось в три раза быстрее обычного. Я не мог прочесть надписи в вагоне, которые подсказали бы мне, куда я направляюсь или каким образом выбраться отсюда. Я бегал по вагону, заглядывал под скамьи – а вдруг там кто-нибудь еще спит. Но в вагоне я был один. Однако все равно продолжал бегать по вагону, громко звать брата, просил его вернуться и забрать меня. Я звал маму, своего брата Каллу, но все тщетно. Никто не отозвался, и поезд не останавливался.

Я потерялся.

Постепенно я осознал, что сжался от ужаса в предчувствии того, что меня ожидает, свернулся клубочком, чтобы защитить себя. Очень долго я либо просто плакал, либо сидел, словно громом пораженный.

После нескольких часов бешеной гонки по пустому вагону я заставил себя выглянуть в окно, чтобы понять, знакома ли мне местность. Пейзаж за окном напоминал родные места, но никаких отличительных особенностей я не заметил. Я не знал, куда направляюсь, но еще никогда до этого так далеко не уезжал. Я был уже очень-очень далеко от дома.

Я впал в некий ступор – думаю, мой организм вошел в «спящий» режим, измученный тем, что пытался справиться с происходящим. Я рыдал и спал, иногда смотрел в окно. Есть было нечего, но в конце вагона в грязных туалетах в кране была вода, а через открытые сливные отверстия мелькали шпалы и рельсы.

Как-то я проснулся и понял, что поезд не двигается, – мы остановились на какой-то станции. Я воспрянул духом, когда представил, что мог бы привлечь внимание людей на платформе. Но в сумерках не было видно ни одной живой души. И я все еще не мог открыть двери. Я молотил кулаками, кричал и кричал, когда поезд качнуло и он опять двинулся в путь.

В конце концов я выбился из сил. Невозможно бесконечно оставаться в состоянии паники и полнейшего ужаса – эти ощущения притупляются.

Именно тогда я решил, что поэтому мы и плачем: таким образом наши тела справляются с тем, с чем разум и сердце справиться не могут. Проливая слезы, я позволил телу справиться с переполнявшими меня эмоциями и, как ни удивительно, почувствовал себя немного лучше. Происшедшее измотало меня, и я то засыпал, то просыпался. Когда я мысленно возвращаюсь к тем дням, вновь переживаю весь ужас человека, оказавшегося в западне, не имеющего ни малейшего понятия, где он и куда направляется. Это кажется мне жутким кошмаром. Воспоминания мои отрывочны: вот я испуганно выглядываю в окна, вот, свернувшись калачиком, засыпаю и пробуждаюсь ото сна. Мне кажется, что поезд останавливался на каких-то станциях, но двери никогда не открывались и никто почему-то меня не видел.

Но время шло, и, вероятно, снова проявилось мое умение приспосабливаться, которое выработала у меня тяжелая жизнь в городке. И я начал думать, что, если не могу выбраться сам, тогда следует дождаться, чтобы кто-нибудь меня отсюда выпустил, а потом уж решать, как возвращаться домой. Я повел себя так, как повели бы себя мои братья. Они по нескольку дней кряду не появлялись дома; я тоже так смогу. Они научили меня, как находить место для ночлега, я уже раньше сам о себе заботился, искал еду, попрошайничал. И, может быть, на этом же поезде, что увез меня от дома, я смогу вернуться домой. Я сел и стал смотреть в окно, пытаясь думать только о мире, что проносился за окном. Посмотрим, к чему все это приведет.

* * *

В конце концов пейзаж стал более сочным, зеленым. Появились покрытые буйной растительностью поля и высокие деревья без веток, а лишь с огромными пучками листьев наверху ствола. Когда из-за туч выглянуло солнце, все за окном стало ярко-зеленым. Я увидел обезьян, бегающих по спутанным лианам по обе стороны железнодорожной колеи, удивительных ярких птиц. Повсюду была вода: в реках, озерах, прудах и на полях. Это был новый для меня мир. Даже люди казались немного другими.

Через какое-то время поезд начал проезжать через маленькие городки, и я видел детей, играющих рядом с рельсами, пока их матери готовили еду или стирали на крыльце. Казалось, никто не замечал одинокого ребенка в окне проносящегося поезда. Города становились все больше и были все ближе друг к другу расположены, полей уже не было, исчезли открытые пространства, а взамен появились дома, целые улицы, дороги, машины и рикши. Здания были большими, намного больше, чем дома, я видел автобусы и грузовики и еще железнодорожные пути, по которым тоже неслись поезда; повсюду были люди, много людей, я еще никогда не видел столько народу и представить себе не мог, что так много людей может жить в одном месте.

Наконец поезд замедлил ход и я понял, что, скорее всего, мы подъезжаем к очередной станции. Неужели мое путешествие на этот раз подошло к концу? Вскоре поезд стал едва тащиться по рельсам, а потом неожиданно дернулся и остановился. Широко распахнутыми глазами я смотрел через прутья решеток на окнах на толпы людей, роящихся на платформе, тянущих за собой чемоданы. Повсюду сновали люди, сотнями, может быть, даже тысячами, и внезапно открылась одна из дверей в моем вагоне. Ни секунды не раздумывая, я бросился по проходу и соскочил на платформу. Наконец-то я был свободен.

И только когда мои родители в Хобарте указали мне место на карте, висящей на стене, я узнал название города, куда приехал. И даже если бы тогда мне его назвали, для меня бы это было пустым звуком – никогда раньше не слышал я о таком городе. Но я прибыл в место, которое называлось Калькуттой, – в разросшийся мегаполис, известный плотностью населения, грязью и ужасающей бедностью, – в один из самых опасных городов в мире.

Я был босой, в грязных черных шортах и белой рубашке с короткими рукавами и оторванными пуговицами – и, кроме одежды, у меня не было ничего. Ни денег, ни еды, ни каких-либо документов, удостоверяющих личность. Я был голоден, но, поскольку привык недоедать, большой проблемы пока в этом не было. Разумеется, я нуждался в помощи.

Я обрадовался, когда вырвался из плена, но испугался огромной станции и толпы, которая, казалось, могла меня раздавить. Я стал в отчаянии смотреть по сторонам в надежде увидеть пробирающегося сквозь толпу мне на помощь Гудду, как будто он тоже мог оказаться запертым в вагоне этого поезда. Но вокруг мелькали только незнакомые лица. Меня парализовало от страха, я понятия не имел, куда идти и что делать, только инстинктивно отошел в сторону, чтобы не оказаться на пути у спешащих людей. Я стал выкрикивать:

– Гинестли? Берампур? – в надежде, что кто-то подскажет мне, как туда добраться.

Но никто из кишащей вокруг людской массы не обращал на меня ни малейшего внимания.

В какой-то момент поезд, на котором я приехал, отправился дальше, но я не заметил, как это произошло. А даже если бы и заметил, сомневаюсь, что решился бы вновь запрыгнуть в вагон после того, как столько времени просидел там взаперти. Я был напуган настолько, что не мог пошевелиться, опасаясь, что, если уйду отсюда, станет только хуже. Я оставался на платформе, время от времени выкрикивая: «Берампур!»

Меня накрыла какофония: люди кричали друг на друга, собирались группками поболтать – я не понимал, о чем они говорят. Большинство из них были очень заняты своими делами, одни в невероятной давке пытались сесть в вагон или сойти с поезда, другие изо всех сил старались оказаться там, где им было нужно, и как можно быстрее.

Пару человек остановились, заслышав мой скулеж, но мне удалось выдавить из себя лишь что-то наподобие «поезд, Гинестли». Большинство просто качали головой и шагали дальше. Один мужчина спросил:

– Гинестли – это где?

Я не понял, что он имел в виду: для меня Гинестли был просто… домом. Как я мог это ему объяснить? Он нахмурился и пошел дальше. Повсюду было много детей, просящих подаяние, ищущих все что угодно, как делал дома мой брат. Я был всего лишь еще одним бедным ребенком, который что-то выкрикивает, но слишком маленьким, чтобы кто-то остановился и прислушался к нему.

Я по привычке держался подальше от полиции. Я боялся, что меня могут арестовать, как однажды поступили с Гудду. Его арестовали за то, что он украл на вокзале зубные щетки и пасту, и полиция бросила его за решетку. Там он просидел три дня, прежде чем мы узнали, где он находится. После этого случая мы избегали людей в форме – кондукторов, полицейских. Мне даже в голову не пришло, что они могут мне помочь.

Я оставался на платформе, даже когда все ушли, мне так и не удалось привлечь к себе внимание окружающих. Я то засыпал, то просыпался, не в состоянии ни двинуться, ни придумать, что делать дальше. Миновал еще один день, я – уставший и несчастный – уже отчаялся получить помощь. Кишащие на станции люди теперь были для меня не людьми, а некой огромной неделимой массой, на которую я никак не мог повлиять, – как, например, на реку или небо.

Одно я знал наверняка: поезд, который привез меня сюда, и есть тот поезд, который может отвезти меня обратно. Дома было так: поезда, идущие в сторону, противоположную той, куда ты ехал, возвращались обратно по другой колее. Но я заметил, что в конце пути находилась станция, куда прибывали поезда, а потом они, пыхтя, двигались назад, в ту сторону, откуда прибыли. Раз мне никто не ответил, куда едут поезда, я сам это узнаю.

Поэтому я сел на следующий же прибывший на станцию поезд. Неужели все настолько просто? Пока поезд громыхал по рельсам, я получше рассмотрел станцию: огромное красное здание с множеством арок и башенок, я раньше никогда такого высокого здания не видел. Я побаивался этой громадины и надеялся, что навсегда уеду отсюда, от этого невероятного скопления людей. Но примерно через час поезд прибыл на свою конечную станцию, где-то на окраине города. Затем паровоз переставили и он отправился назад, к огромному вокзалу.

Я сел на другой поезд – история повторилась. Может быть, нужный мне поезд отходил с другой платформы? Дома на станции платформ было много, и на каждой, казалось, стояли разные поезда. В некоторых было много вагонов с купе, и носильщики помогали пассажирам садиться, а были и поезда, в которых каждый вагон был забит теснящимися на лавках людьми. На одном из таких поездов я сюда и приехал. Количество поездов пугало, но один из них обязательно довезет меня домой, нужно только не опускать руки.

И я не опускал. Каждый день – день за днем – я выезжал из города на разных поездах.

Боялся, что вновь окажусь запертым в вагоне, поэтому путешествовал только днем. В начале каждого путешествия я с надеждой вглядывался в пейзажи за окном, думая: «Да, да, это очень напоминает дом, я видел это здание или эти деревья раньше…» Иногда поезд достигал конечного пункта назначения, а потом отправлялся назад. Бывало, что он оставался на конечной станции и я оказывался в незнакомом безлюдном месте до следующего утра, когда поезд возвращался. Сходил я с поезда раньше, чем тот достигал конечной станции, только когда наступала ночь. Тогда я прятался под скамью на вокзале и, чтобы меня трудно было увидеть, сворачивался калачиком. К счастью, на улице было не очень холодно.

Я питался остатками пищи, которые находил на земле. Это были орешки, оброненные пассажирами, или недоеденный початок кукурузы. К счастью, найти краны с водой было несложно. Мое теперешнее положение не слишком отличалось от прежнего. Несмотря на то что я часто испытывал страх и нужду, я умел о себе позаботиться, да и организм привык к такому существованию. Я учился выживать в одиночку.

Вот так я и ездил туда-сюда, пробовал садиться на разных платформах, путешествовал в разных направлениях – иногда видел что-то знакомое и понимал, что случайно сел на поезд, на котором уже ездил раньше, – и в результате ни на йоту не продвинулся в своих поисках.

Во время всех этих путешествий никто ни разу не спросил у меня билет. Конечно, я не садился в вагон, если видел кондуктора, как поступал и дома, но когда я оказывался в вагоне, билета никто не спрашивал. Если бы меня остановил кондуктор или полицейский, я бы, возможно, набрался смелости и попросил о помощи, но меня никто не останавливал. Однажды носильщик, похоже, понял, что я потерялся, но когда я не смог ничего внятно объяснить, он дал понять, что не желает, чтобы ему докучали. Мир взрослых был для меня закрыт, поэтому я продолжал пытаться самостоятельно решить свою проблему.

Через какое-то время – может быть, через пару недель – я стал терять надежду. Где-то был мой дом, но отсюда, наверное, туда поезда не ходили. Или возникли какие-то сложности, которые я не в состоянии преодолеть. Все, что я знал о городе за пределами вокзала, – это то, что удалось рассмотреть из окон вагонов отбывающих и прибывающих поездов. Может быть, где-то там был человек, который мог мне помочь, подсказать, как вернуться домой, или просто дать чего-нибудь поесть.

Теперь я уже знал намного лучше красный, вытянувшийся вдоль путей вокзал. Я чувствовал, что он является единственным связующим звеном с местом, откуда я прибыл. А вот массы снующих туда-сюда людей пугали меня. Каждый раз, когда я ходил в какое-нибудь новое незнакомое место, радовался, возвращаясь на большую станцию, где уже хорошо ориентировался, знал, где можно переночевать или найти еду. Конечно, больше всего мне хотелось найти маму, но я уже стал привыкать к жизни на вокзале.

Я заметил ватагу ребятишек, которые всегда держались у конца одной платформы, где по ночам сбивались в кучку, кутаясь в старые одеяла. Похоже, они были такими же, как и я, и идти им было некуда. Но они не прятались под скамейками или в вагонах. Я наблюдал за ними, вероятно, они тоже меня приметили, но не проявили ко мне ни малейшего интереса. Мне не хватало смелости подойти к ним, но природную настороженность заглушили неудачные попытки найти путь домой. Если от взрослых помощи ждать не приходится, может быть, дети помогут? По крайней мере они могут разрешить остаться с ними, возможно, в окружении детей я буду в большей безопасности.

Дети оказались неприветливыми, но и гнать меня не стали, когда я прилег на твердую деревянную скамью неподалеку от них, положив руки под голову. Бегающие без присмотра дети не редкость, и еще один беспризорник в их когорте никого не удивил. Дневное путешествие на поезде измотало меня, но, испытывая некое облегчение, я решил, что до следующего утра никуда не поеду, и тут же крепко уснул, чувствуя себя в большей безопасности рядом с другими детьми.

Однако вскоре я очнулся оттого, что сперва принял за плохой сон. Услышал детские крики:

– Уходи, отпусти меня!

Раздались еще крики, и детские, и взрослых людей. В полутьме станции мне казалось, что я разглядел мужчину, который кричал что-то вроде: «Ты пойдешь со мной!» А потом ребенок завопил:

– БЕГИ-И-И-И!

Я тут же вскочил, понимая, что это не сон.

В смятении я видел, как детей хватали и куда-то уносили взрослые, а одна маленькая девочка в конце платформы вырывалась из рук мужчины. Я понесся что есть мочи по темной платформе, соскочил с нее прямо на рельсы, а потом растворился в темноте.

Я бежал в буквальном смысле вслепую вдоль большой стены, продолжая оглядываться через плечо, не гонится ли кто за мной, но не остановился, даже когда понял, что меня никто не преследует. Я не знал, что произошло на станции, почему взрослые хватали детей, но не сомневался в том, что в руки им попадаться нельзя.

Однако опасность подстерегала не только сзади, но и впереди. Когда рельсы вильнули вправо, я оказался лицом к лицу со слепящими огнями несущегося прямо на меня поезда. Я отпрыгнул в сторону, а поезд с оглушительным грохотом пронесся мимо в опасной близости от меня. Я изо всех сил вжимался в стену, как мне показалось, целую вечность и вертел головой, поглядывая по сторонам, чтобы избежать того, что могло бы торчать из вагона.

Когда поезд проехал, я перевел дух. И хотя опасности большого города пугали, я достаточно давно уже жил своим умом, чтобы теперь совершить глупость. По-моему, преимущество пятилетних в том, что в столь юном возрасте не слишком задумываешься, что случается с другими, в моем случае – с остальными детьми на станции, и что вообще все это значило. Я просто понимал, что должен бежать оттуда. Разве у меня был иной выбор, кроме как идти дальше?

Я продолжал идти по рельсам, но был уже более осторожен. Когда они вывели к дороге, я впервые со дня своего сюда приезда оставил и рельсы, и сам вокзал. Дорога была оживленной, здесь я чувствовал себя в большей безопасности, чем в каком-нибудь безлюдном месте. Вскоре она привела к огромной реке, берега которой соединял массивный мост, казавшийся темной дугой на фоне серого неба. Я отчетливо помню, какое неизгладимое впечатление произвело на меня это зрелище. Из окон вагонов я видел мосты, которые были больше, чем единственный мост в моих родных местах – мост над маленькой речушкой, где мы с братьями играли. Между торговыми палатками, стоящими вдоль берега реки, была видна широкая водная гладь, по которой скользили лодки. Мост нависал над рекой – настоящая громадина, которая кишела людьми и по которой неспешно, но с грохотом ехало огромное количество велосипедов, мотоциклов, машин и грузовиков. Невероятное зрелище для маленького мальчика из небольшого городка. Сколько же здесь живет людей? Неужели это самый большой город на земле? От вида раскинувшегося за пределами станции города я, как никогда, почувствовал себя потерянным.

Какое-то время я стоял на улице, пораженный увиденным, оставался неподвижным, хотя и боялся, что могу привлечь внимание людей, подобных тем, от которых я сбежал, – или даже тех же самых людей, ведь они могли меня преследовать. Эти мысли придали мне смелости – я прошел мимо торговых палаток, потом между невысокими зданиями к реке. Крутые, поросшие травой берега в тени больших лиственных деревьев неожиданно сменились илистым речным берегом, и повсюду кипела жизнь – кто-то купался, кто-то на мелководье мыл кастрюли и тарелки, некоторые разводили небольшие костры, а носильщики переносили разнообразную поклажу из длинных низких лодок на берег.

Дома я был очень любознательным ребенком; когда я вырос настолько, что меня стали отпускать одного из дома, я никогда долго в одном месте не задерживался. Мне всегда хотелось знать, что же там за следующим углом, именно поэтому я с радостью начал жить той жизнью, которую вели мои братья, – они были независимыми и находились в постоянном поиске. Именно поэтому я в тот вечер увязался за Гудду. Но этот мой инстинкт притупился, когда я оказался на большой станции пугающего огромного города. Происшедшее заставило сделать вывод, что не стоит уходить слишком далеко от уже знакомых мест. Я разрывался между желанием вернуться на станцию, углубиться в темные, запутанные улочки и остаться в более светлом, но незнакомом месте, на берегу реки. Куда ни кинь взор – везде простирался город. Дневное путешествие утомило меня, я уже давно как следует не ел и не спал, прячась от людей, но понятия не имел, что делать дальше. Я подошел к нескольким торговым палаткам – может быть, кто-то даст мне поесть, – но меня прогнали.

В конечном итоге, прогуливаясь по берегу реки, я увидел группу спящих людей, в которых тут же узнал дервишей. Я встречал таких людей дома. Эти совсем не походили на Бабу в его мечети, у меня на родине: Баба носил длинную белую рубаху и штаны, как и многие живущие по соседству мужчины. Эти же мужчины были босыми, в желто-оранжевых хламидах, с четками, а на некоторых было просто страшно смотреть: вокруг головы уложены длинные, грязные, слипшиеся волосы, лица раскрашены красной и белой краской. Из-за жизни на улице они, как и я, выглядели грязными. Я старался держаться от взрослых подальше, но разве среди святых людей со мной могло случиться что-то плохое? Я устроился рядом с мужчинами, свернулся калачиком и подложил руки под голову вместо подушки.

Когда я очнулся, уже наступило утро, я опять был один. Дервиши ушли, но солнце уже встало, и по берегу прохаживались другие люди. Я пережил свою первую ночь на улицах Калькутты.

1

Индийское жилое строение, многоквартирный дом.

2

Разменная монета Индии, Непала, Пакистана, одна сотая рупии.

3

Дал – традиционный индийский пряный суп из разваренных бобовых.

Долгая дорога домой

Подняться наверх