Читать книгу Сержант Иван Ватов - Сергей Леонтьев - Страница 2

Начало ноября не самое лучшее время для строевых упражнений на продуваемом всеми ветрами плацу. Особенно, если упражнения сводятся к получасовому стоянию навытяжку по команде «смирно!», как стойкие приморские слоники, по меткому выражению младшего сержанта Семена Юрченко, для своих Юрчика. Бригада уже перешла на зимнюю форму, но это не сильно помогало. Шинели на рыбьем меху не защищали от ледяного ветра, овчинные полушубки выдавали только дежурящим в тайге дивизионам, а форменные шапки-ушанки на плацу требовалось носить с поднятыми наверх ушами. Отчего оттопыренные уши рядового и сержантского состава сворачивались в трубочку.

Перед строем ремонтной роты сто пятнадцатой Гвардейской Краснознаменной Ржевско-Берлинская ракетной бригады заложив руки за спину прохаживался заместитель командира по техническому обеспечению подполковник Коршуков. Голову подполковника прикрывала сдвинутая на затылок летняя фуражка, но холода зампотех не замечал. Всегда красная щекастая физиономия Коршукова пылала жаром, не хуже печки-буржуйки. Подполковник, мягко говоря, был очень зол. За ним, провожая начальство поворотами головы, переминались с ноги на ногу капитан Тихонов и прапорщик Подоляк. Немного в стороне стоял с независимым видом особист майор Половнев. Сержант Иван Ватов, для своих Ватсон, стучал от холода зубами в первой шеренге, вместе с другими старослужащими.

– Засранцы! Говноеды! – начал речь подполковник. Дальше в течение нескольких минут он давал подробную, развернутую характеристику личному составу роты, не забывая о ближних и дальних родственниках. Лицо Коршукова во время выступления начало приобретать черные оттенки и Ваня всерьез обеспокоился, не хватит ли подполковника удар. Но выпустив пар зампотех остановился, снял фуражку, достал платок, смахнул пот с обширной лысины и вперив тяжелый взор в возвышавшегося над строем двухметрового Антона Зотова, аккумуляторщика, для своих Тоха, почти спокойно поинтересовался:

– Кто аккумуляторы спер?

– Не могу знать, товарищ подполковник! – гаркнул Тоха выкатив глаза, изображая клинического идиота, что у него неплохо получалось.

– А кто знает? – грозно вопросил подполковник.

Зотов решил не отвечать, отнеся вопрос к категории риторических. Он еще больше, хотя казалось куда уж больше, выкатил глаза и уставился на подполковника с видом побитой собаки, не понимающей, за что хозяин на нее гневается.

Сто пятнадцатая Гвардейская Краснознаменная ракетная бригада была важным элементом ядерного щита социалистического отечества. Ржевско-Берлинской она именовалась потому, что после формирования в сорок третьем в освобожденном от фашистов Ржева, дошла до Берлина. Тогда это была просто артиллерийская бригада. Ракетной она стала после войны и в настоящее время дислоцировалась в двадцати километрах от рабочего поселка Новоалексеевка, и в девяноста от Владивостока. Бригада располагала двенадцатью мобильными пусковыми установками. Новейшие крылатые ракеты «Темп-С2» с ядерными боеголовками, называемые убийцами авианосцев, быстро достигали акватории Тихого океана и легко преодолевали корабельную систему противовоздушной обороны вероятного противника, понятно какого. Само собой, и ракеты и часть были абсолютно секретными, гарнизон обнесен высоченным забором с колючей проволокой, и всех служивых, без исключения, заставляли подписывать бумагу, обязывающую под угрозой страшных кар не разглашать относящиеся к военной тайне сведения как минимум в течение десяти лет.

Даже повара такую бумагу подписывали, хотя какую тайну они могли знать? Разве что, сколько граммов сливочного масла полагается на порцию перловой каши? Ваню это тоже интересовало, потому что масла в каше, как правило, не наблюдалось, зато рожи у поваров лоснились как масленичные блины.

Из трех ракетных дивизионов бригады два всегда находились на боевом дежурстве, выезжали через второй КПП1, колесили по тайге на мощных тягачах-вездеходах, готовые в любой момент разнести в радиоактивные щепки восемь американских авианосных групп. Дивизионы дежурили по две-три недели, постоянно передвигались по секретному маршруту, разворачивались, сворачивались, обозначали пуски, периодически на самом деле запускали ракеты, без боеголовок, конечно.

Служба в дивизионах, прямо скажем, не сахар. Осенью бесконечные дожди, зимой холод собачий, летом гнус. Питание, по большей части, сухие пайки, ни помыться, ни поспать нормально.

Другое дело – блатная ремонтная рота. Конечно, и у ремонтников работы хватало, техника, в отличие от людей, долго не выдерживала, постоянно ломалась. Зато ремонтники всегда оставались в расположении части, то есть близко к кухне, бане, казармам с сухими и чистыми простынями и к прочим бытовым радостям. А также имели доступ к дефициту: бензину и аккумуляторам. И то и другое пользовалось высоким спросом у местного населения. Поэтому, в редкие дни к первому КПП гарнизона, куда подходила единственная дорога, соединяющая часть с Новоалексеевкой, не подъезжала бы очередная потрепанная «японка» с правым рулем и не происходил взаимовыгодный бартер. За канистру бензина давали килограмм черной икры. Аккумулятор уходил за полкило осетрового балыка, две бутылки водки и блок болгарских сигарет. Понятно, что дежурившие на КПП служивые, также из состава ремонтной роты, «никогда ничего не видели», за что получали свои «комиссионные». К чести аккумуляторщиков, особо приближенных к дефициту специалистов, новые батареи они не трогали, на боеспособность Советской Армии не посягали, тащили на обмен восстановленные. Офицеры, конечно, о солдатском промысле знали, но закрывали глаза. По негласной договоренности от ремонтников требовалось не наглеть и знать меру. Но в этот раз произошло нечто беспрецедентное. Нечто из рядя вон выходящее. Пропали двадцать штук из недавно поступившей на склад партии новых автомобильных аккумуляторов.

Собственно, кто именно виноват в хищении ценного армейского имущества не знали только замершие во второй шеренге пацаны-первогодки. Для разменявших второй год «стариков» это являлось секретом Полишинеля. Напрасно строил невинный вид и хлопал поросячьими глазками прапорщик Подоляк, по прозвищу Боров. Во-первых, кто еще мог столько слямзить, кроме ворюги завскладом? Во-вторых, никто кроме него и офицеров не мог такую крупную партию пристроить. Но офицеры, кроме самого подполковника Коршукова и начальника автохозяйства капитана Тихонова, на склад никогда не совались. Капитан Тихонов слыл мужиком честным, хоть и сильно пьющим, и ни разу в бартере замечен не был. А подполковник не мог же сам себя обокрасть, он ведь лицо материально ответственное. Ну и в-третьих, видел младший сержант Денисов, для своих Дениска, как после ужина таскал аккумуляторы в хозяйственный «зилок»2 солдатик-доходяга, первогодка из осеннего призыва. Дениска думал тогда, что это восстановленные батареи. Кто ж знал, что прапор вконец обнаглел и на новые позариться? Дениска перед отбоем рассказывал в красках, как солдатик шатался под тяжестью батарей и даже упал пару раз, а Боров только покрикивал и поторапливал. Тогда все посмеялись, а утром началось. Но доказательств не было, а слова к делу не пришьешь. Потому все молчали, хотя прапора не любили за говенный характер и жадность.

Между тем, подполковник перешел к конкретике. Сказал, что если в течение двух суток аккумуляторы на место не вернутся, то он сообщит в военную прокуратуру, а тогда всем белый свет с овчинку покажется. И еще добавил, что покуда виновных не найдут, все увольнительные и отпуска отменяются. А вот это уже было серьезно. Ни в какую прокуратуру зампотех, конечно, сообщать не будет. Командир бригады не позволит сор из избы выносить. Другое дело – отпуск. Ваня только на днях получил разрешение на положенный недельный отпуск. И уже договорился с одним челом из Владика о билете на самолет. У чела жена в кассах «Аэрофлота» работала, а просто так билеты не купишь, надо за месяц к началу продаж с ночи около касс очередь занимать, и то не факт, что тебе хватит. Авансом за билет ушел все тот же аккумулятор, восстановленный, понятно. Отпуск отменять или переносить никак нельзя, срочно нужно в родной Свердловск слетать, обломать рога козлу, который вокруг Томки увивается. Ваню призвали3 после первого курса медицинского, как и большинство ранее не служивших студентов мужского пола. Он учился в сто тринадцатой группе, черноглазая и черноволосая красавица Тамара в сто четырнадцатой. И к весне у них сумасшедший роман закрутился, уже свадьбу начали планировать. Но товарищу военкому на планы молодых людей начихать, вместо свадьбы и медового месяца поехал Ватов в плацкартном вагоне на Дальний Восток на два года. Тамара обещала дождаться, первый год исправно писала, чуть не каждую неделю. Потом письма стали реже приходить, а недавно прилетело письмецо от Вовы Рыбкина, для своих Вована, закадычного дружка-однокашника. Это с легкой руки Рыбкина к Ване прилипло английское прозвище. В пятом классе они записались в районную детскую библиотеку и взяли одну на двоих зачитанную до дыр книжку Конан Дойля в котором был «Этюд в багровых тонах» и другие рассказы про великого сыщика и его верного, но недалекого помощника. Томик читали запоем по очереди и однажды Вован назвал друга Ватсоном. Ваня немного обиделся и потребовал объяснений, он, конечно, видел себя Шерлок Холмсом.

– Как на русский переводится Ватсон? – спросил тогда Вован.

Ваня пожал плечами и ответил, что, наверное, никак не переводится.

Ват-сон, – раздельно произнес Рыбкин, – сын Вата. По-нашему сын Ивана будет Иван-ов, сын Вата – Ват-ов. Понял, Ватсон?

Вована от армии мама отмазала, она у него начмед в туберкулезном диспансере, сделала справку, будто у парня туберкулез в открытой форме. Хотя здоровяк Рыбкин, кровь с молоком, и туберкулез – понятия несовместимые. Вован уже был приглашен свидетелем на предстоящую свадьбу друга, и когда Ваню загребли в ряды Советской армии, Рыбкин обещал за невестой присматривать. Теперь же написал, что свадьба под большим вопросом, и если Ватсон в ближайшее время порядок не наведет, то ее и вовсе не будет. В общем, не было у Ивана иного выхода, как в течение двух дней похищенные аккумуляторы разыскать и вину проходимца Борова доказать.

Начать поиски следовало с Новоалексеевки, поскольку миновать поселок выезжая с территории части было невозможно. Собственно, и адрес, где нужно искать, Ваня узнал сразу после завтрака. На выходе с пищеблока они с Тохой и Дениской подловили водилу Борова, который баранку хозяйственного «зилка» крутил. Водила был из вольнонаемных, пузатый мужик в возрасте, поначалу начал гонор показывать, заявил, что не обязан перед сопляками-срочниками отчитываться. Ваня с Дениской прижали мужика к стенке в проходе между кухней и сортиром, а Тоха сунул под нос здоровенный кулак, с намотанным на него ремнем пряжкой наружу и пообещал посчитать зубы, которых и без того не полный комплект имелся. Водила вякал еще что-то на тему: «доложу ротному», но Тоха двинул ему под дых и разговор пошел в нужном направлении.

– На автобазу леспромхоза батареи отвезли, – выдавил из себя водитель, когда смог вдохнуть, – кому, не знаю. Я в машине сидел, леспромхозовские сами разгружали.

Почему со склада части взяли не все тридцать, а только двадцать батарей, мужик тоже не знал. Так Подоляк распорядился. Предположить, что у прапора в последний момент взыграла совесть было смешно. Где Боров, а где совесть? На разных планетах, не иначе. Решили, что неизвестный покупатель готов был заплатить только за двадцать и не больше.

На автобазе леспромхоза Ваня бывал неоднократно. Территория базы представляла собой огороженную сетчатым забором, сильно захламленную площадку размером с футбольное поле. Проржавевшие и перекосившиеся трелевочные тракторы соседствовали с остовами лесовозов без колес, грузовыми автомобилями с разбитыми стеклами и помятыми кабинами, горами старых покрышек и залежами разного металлического хлама. Здесь был настоящий рай для местной пионерской дружины, борющейся за звание победителя соцсоревнования по сдаче металлолома. Но пионеров сюда не пускали. Кроме свалки пришедшей в негодность техники на территории располагались цистерны с маслом и топливом, склады, ремонтные мастерские, хозяйственные постройки и одноэтажное административное здание. Сюда заходил капитан Тихонов каждый раз, когда они на автобазу приезжали. Выходил он часа через два с сильным сивушным выхлопом, покрасневшей физиономией и в веселом настроении. Ваня терпеливо ждал командира в машине, по базе не шатался, разве что отлить, и теперь ломал голову каким образом в расследовании продвинуться. Получить у Тихонова разрешения сгонять в Новоалексеевку не проблема. Он уже полгода возил капитана в качестве личного водителя и пользовался доверием начальника автохозяйства. Тот частенько посылал Ваню в поселок в сельпо за сигаретами или с бумагами в финотдел бригады. Попасть на территорию автобазы – тоже не проблема, в заборе масса дыр. Но что делать дальше? Разыскать в этом хаосе и бардаке украденные аккумуляторы – задача, пожалуй, непосильная даже для Шерлок Холмса, тем более, что преступники не озаботятся оставить улики в виде отпечатка босой ноги дикаря, испачканной креозотом, или след от деревянного протеза одноногого беглого каторжника4.

В разгар рабочего дня на автобазе было тихо и безлюдно. В будке около гостеприимно распахнутых ворот дремал сторож, да около ремонтной мастерской вокруг трелевочного трактора ходили громко матюгаясь два мужика в грязных спецовках, периодически безуспешно пытаясь запустить двигатель. Ваня оставил «уазик»5 на обочине, метров триста не доезжая ворот и пошел пешком. Обогнув территорию базы он поднырнул под свободно болтающуюся металлическую сетку забора. Судя по уходящей в сторону поселка натоптанной тропинке этим лазом часто пользовались. Ваня осмотрелся. Прямо перед ним белела отштукатуренная задняя стена длинного одноэтажного строения под односкатной крышей, без окон, по-видимому склада. «Сюда-то мне и надо», – подумал Ватов, осторожно выглядывая из-за угла. Убедившись, что место не просматривается ни со стороны будки сторожа, ни из окон администрации, он прокрался вдоль боковой стены и увидел на фасаде металлические ворота. Ворота были заперты, но в одной из створок обнаружилась приоткрытая металлическая калитка. Ваня оглянулся и никого не обнаружив скользнул внутрь. В помещении было темно, сержант достал электрический фонарик. Яркий луч осветил стеллажи заставленные банками, канистрами, ящиками и… аккумуляторами. Ваня подошел поближе, рассмотрел маркировку. «6СТ-75», – значилось на табличке, Подольский аккумуляторный завод. Он пересчитал батареи – восемнадцать штук и две на соседнем стеллаже подключенные к зарядным устройствам. «Ай да Ваня, ай да Ватов!» – похвалил себя сержант. – «Раскрыл дело в два щелчка». Правда, дело оказалось простым, не надо разглядывать с лупой кровавые надписи на стенах, не надо ползать на четвереньках в поисках следов. Доктору Ватсону сложно было бы придумать из этого эпизода очередную историю про великого сыщика. Теперь осталось доложить капитану Тихонову, а дальше пусть безопасник разбирается…

Раздавшийся сзади шорох заставил сержанта быстро обернуться. Он успел увидеть надвигающийся на него силуэт и руку удлиненную чем-то, похожим на монтировку. В глазах сверкнуло и все погрузилось во тьму.

Очнулся Ваня от болезненного, холодного прикосновения. Два типа сосредоточенно пыхтя волокли его за ноги к знакомому лазу в заборе, форменный китель задрался, гимнастерка вылезла из-под ремня, и Вяня ехал голой спиной, обдирая кожу, по промерзшей земле. Согнув в коленях ноги сержант резко толкнул неизвестных, от чего те разлетелись в разные стороны. Не мешкая, он вскочил и бросился к выходу. Вслед полетела форменная шапка, ругательства и обещания оторвать причиндалы, если еще раз поймают.

До гарнизона Ватов доехал без приключений. По пути на берегу безымянного ручья привел, насколько возможно, в порядок обмундирование и посчитал потери. Шишка на голове – не беда, до свадьбы заживет. Хорошо шапка смягчила удар, сотрясения мозга вроде нет, не тошнит и голова не кружится. Как говорила мама, когда Ваня возвращался домой с разбитой физиономией после уличных баталий: «Были бы мозги – было бы сотрясение». Распоротый на спине форменный китель он зашьет, нитки, иголки есть. Или Любашу, связисточку, попросит зашить. А фонарик жалко, прибрали его жлобы автобазовские. Настоящий, японский, на трех батарейках. Ваня выменял его у барыги на ржавой «мицухе»6 за четыре банки сгущенки. Сгущенку не жалко, ее аккумуляторщикам по банке в день выдают за вредность. Парни, конечно, делятся сладким деликатесом, потому как если по банке в день съедать – кое-что слипнется. Так что, запасы сгущенки Ваня легко восстановит, а вот когда барыга с японскими фонариками снова приедет, и приедет ли вообще – вопрос.

Но самая большая проблема – что теперь с расследованием делать? Где аккумуляторы он знает, но их наверняка перепрячут, или вообще с базы вывезут, ищи-свищи…

Впереди показались зеленые ворота с красными звездами и здание контрольно-пропускного пункта. Ваня почувствовал себя дома, за полтора года службы воинская часть стала родной. Настроение улучшилось, он решил, что поговорит с ребятами и они вместе наверняка что-нибудь придумают. А все-таки почему Боров не умыкнул не всю партию батарей? С его-то жадностью и оборотистостью, неужели не смог бы оставшиеся десять пристроить? Над этим следует поразмышлять, есть тут какая-то нелогичность. Не знал еще сержант Ватов, что самая большая проблема, по сравнению с которой украденные аккумуляторы – детская шалость, поджидает его в родной части.

Старший сержант Павел Федоров, для своих Федя, нормальный пацан, хоть и художник. Вернее был таким, до сегодняшнего обеда. На кормежку Федя не явился, но это никого не удивило. Замполит часто давал Федорову срочные задания: какой-нибудь плакат или транспарант, повышающий воинскую дисциплину и политическую грамотность контингента изготовить. В такие дни Федя запирался в клубе и мог не только обед, но и ужин пропустить. Вот и на этот раз художник в клубе заперся, только не смешивал краски и не наносил их на листы ватмана. Потому что висел на перекинутой через потолочную балку веревке, выпучив глаза и высунув язык.

Самоубийство в советской армии всегда чрезвычайное происшествие. Хотя, вопреки официальной статистике, не такое уж редкое. Обычно, до крайнего шага пацанов тяготы службы и дедовщина доводит. Но, как правило, в первый год. Приедет в часть очередной маменькин сынок, а здесь за него деспот-сержант возьмется, гоняет новобранца в хвост и гриву, пока тот не сблеванет, потом опять гоняет. После приползет парень еле живой в казарму, а там его уже деды7 поджидают, и неизвестно, что хуже. Ну и не выдерживают нервишки у ребят, стреляются, вены режут, вешаются. Только это не про Федю. Во-первых, Федоров уже старослужащий, второй год разменял и лычки старшего сержанта на погоны нашил. Во-вторых его и в первый год деды не трогали, потому как первый разряд по боксу в полутяжелом весе. И в-третьих у Феди с самого начала не служба, а малина. Призвали его после второго курса художественного училища и по прибытии в часть художника сразу замполит к рукам прибрал, наглядную агитацию малевать. Поэтому Федя курс молодого бойца не отрываясь от красок и кистей прошел, на марш-броски почти никогда не выходил, на кухне не дежурил и даже на КПП с автоматом не стоял. Притом, Федя не зазнавался и не отрывался от коллектива. Если получал посылку из дома – всегда делился. И когда замполит с барского плеча колбаски, копченой рыбки или сигарет ему отваливал – тоже делился. Еще на гитаре неплохо играл и пел хриплым голосом под Высоцкого. В общем, любили в части старшего сержанта Федорова и его самоубийство ребят потрясло. А командование так просто на ушах стояло, особенно подполковник Ульянов, заместитель комбрига по политической части. Замполита перевели на Дальний Восток из Свердловска за какие-то провинности. Сам перевод для военных – обычное дело, но поговаривали, что Ульянов по выслуге лет уже давно третью звезду на погоны должен был получить, однако застрял в подполковниках. Теперь, после самоубийства старшего сержанта Ульянова могут в звании понизить, или в отставку отправить. Кто за моральный дух военнослужащих отвечает? Замполит, тем более, что Федя фактически при нем состоял. Впрочем, до крайних мер вряд ли дойдет, замнут дело, как обычно. Но выговор по партийной линии влепят, это факт. А значит опять повышение в звании отодвигается.

Впрочем, Ваню переживания замполита не волновали, ему было по-настоящему Федю жалко. И главное, он понять не мог, какого рожна Федоров в петлю полез. Чем больше Ватов про это думал, тем больше ему все не нравилось. Странное совпадение получалось: из ряда вон выходящая кража партии новых аккумуляторов и следом необъяснимое самоубийство уравновешенного и вполне довольного службой старшего сержанта. Или не совпадение? Мысль, что Федоров участвовал в краже, а потом совесть заела, Ваня сразу отмел, не имел Федя доступа в склад. Могло, конечно, случиться, что старший сержант дурную весть из дома получил, умер там кто-то или любимая девушка бросила, впал в депрессию и удавился. Тоже малореально, чтобы весельчака и балагура Федорова до петли довести – черт-те что должно произойти. Но проверить версию надо, для очистки совести. Ваня зашел на пункт связи, куда все письма и телеграммы приходили, и куда родственники солдат в случае крайней необходимости могли позвонить. Отнес Любаше, незамужней, рыжей связисточке из вольнонаемных, которая давно ему глазки строила, распоротый на спине китель. И пока девушка зашивала, разговор само собой о самоубийстве зашел. Любаша уверила, что Федоров как минимум две недели ни писем ни телеграмм не получал, и никто ему не звонил. Отдавая аккуратно заштопанный китель задержала Ванину руку своими мягкими, теплыми ладошками и позвала в очередной раз заехать к ней в Новоалексеевку, когда будет не на дежурстве, похлебать домашних щей и настоечки выпить. На что Ватов, тяжело вздохнув, и не кривя душой сообщил, что о поездках в Новоалексеевку на месяц, если не больше, можно забыть, так как после самоубийства военнослужащего командование части гайки закрутит, и не то, что увольнительные отменят, из казармы без дела не выпустят.

После отбоя Ваня долго вертелся на койке, пытаясь заснуть. В голове сменялись калейдоскопом картины беспокойного дня. Автобаза, склад, аккумуляторы на стеллаже, шорох за спиной. Тогда он не успел испугаться, настолько быстро все произошло. Страх пришел позже, вместе с пониманием, что все могло кончиться гораздо хуже. Валялся бы сейчас Ватов с проломленной башкой в какой-нибудь канаве. Домой из части уйдет письмо, что сержант Иван Ватов погиб, выполняя воинский долг. Мама будет плакать, отец прилетит забирать запаянный цинковый гроб…

Старший сержант Федоров, Федя, улыбающийся, веселый. Еще прошлым вечером он живой и здоровый и веселый смешно пел под Высоцкого про психов, вокруг сидели ребята. А теперь Федя лежит где-то в морге с биркой на большом пальце ноги. Интересно, будут ли его вскрывать? Наверное будут, но так, для проформы. Кровь на всякую гадость, наркотики там или еще чего, брать не будут. А если и возьмут, то результата все-равно не узнать…

Рыжая Любочка косит шальным глазом. Может действительно заехать к ней, когда все утрясется. Она, конечно, полновата, совсем не в Ванином вкусе, со стройной, высокой Тамарой не сравнить. Но во-первых, домашние щи с наливочкой, во-вторых девушек у него уже полтора года не было…

Снова темный склад, движение за спиной. Интересно, увидел бы Шерлок Холмс такое, что Ваня не разглядел? Наконец усталость взяла свое, и Ватов провалился в сон.