Читать книгу Блокер - Сергей Остапенко - Страница 2

Инструктор безбожно опаздывал.

Дата теста совпала с днём моего совершеннолетия, но вместо того чтобы готовиться к торжеству я уже битый час маялась на парковочной площадке. Чёрт меня дёрнул явиться так рано. Дело не в моей гиперответственности; просто мой дед, едва не пинками, выгнал меня из дому.

– Лаки, немедленно собирайся! – как и многие мои знакомые, дед зовёт меня сокращённой формой имени, и я не против. – Когда он прибудет, ты должна уже быть на месте!

Как будто это может повлиять на результаты тестирования!

Деда зовут Хрионис Шеор. Он человек старой закалки, и у него пунктик на неукоснительном соблюдении всех этих ритуалов уважения и норм приличия. У меня нет никого роднее, чем он, так что приходится его слушать.

Нет, если что, теорию я знала на зубок. Сложно забыть эти простые инструкции, да если и забудешь, не страшно – стоит подмигнуть, и нейрооптическая система живо транслирует на сетчатку глаза панель с доступом в сеть. Нужно только сформировать нужный запрос, и вуаля – все нужные данные в твоём распоряжении. Интерфейс проще некуда: пока мысленно подбираешь нужные слова, они сами возникают перед глазами, а ставить закладки и вносить поправки можно хоть голосом, хоть меняя фокус взгляда.

А вот с практикой дело обстоит куда драматичнее. По регламенту, чтобы сдать на права, нужно отработать восемь полуторачасовых занятий на симуляторе, но кто в здравом уме следует этим регламентам! Я попробовала пару раз – вроде получается, так чего зря время тратить. Мне представилось само собой разумеющимся, что в реальности управлять машиной будет так же просто, как и в имитационном тренажёре. В крайнем случае, быстро открою гайд, и шаг за шагом буду ему следовать. Ну а что, инструктор мне в голову не залезет, и не сможет доказать, что я подсматриваю. Ему что, больше всех нужно? Тест – простая формальность, его все сдают с первого раза. Так что и я справлюсь.

Наверняка у вас уже возникли вопросы. Например, сколько мне лет, и почему моим воспитанием занимается дед, а не родители. Ответить на них непросто. Но пока инструктор куда-то запропастился, и у нас есть немного времени, почему бы и не ввести вас в курс дела.

С первым вопросом всё сложно. Сегодня мне исполнилось восемь земных лет, восемьдесят пять полётных, и три фаворских. Ясное дело, я не древняя старуха, потому что полётные годы просто не в счёт. Пока ковчег преодолевал расстояние до Фавора, я, как и большинство «второй смены», дремала в стазисном саркофаге, пробудившись только перед торможением, чтобы чекнуть состояние организма. У нас с моей сестрой Горевией обнаружили серьёзные отклонения от нормы, и медики миссии не придумали ничего лучше, чем снова нас усыпить. После высадки нас разбудили не сразу. Пока разбирались, как нас излечить от последствий межзвёздного перелёта, прошло почти шесть фаворских лет, а фаворский год, к сведению, длится почти тысячу земных дней. За это время колонисты неплохо тут всё обустроили, так что когда нас, наконец, пробудили, жизнь поселения на Фаворе уже наладилась и расцвела.

Мне терапия помогла, я быстро оправилась и прошла реабилитацию к местным условиям. Горевии повезло меньше. Пока я наслаждалась потрясающим видом – а вид здесь, правда, потрясающий: скалы полукольцом охватывают океанскую лагуну, зеленые склоны полого спускаются вниз, словно ступени античного амфитеатра – так вот, пока я ждала инструктора, сестра находилась дома, под присмотром деда. Она нема и обездвижена, и вся её жизнь сосредоточена в сети, из которой она выходит только на время сна. О ней я расскажу позже.

Так вот, если вернуться к сложной арифметике моего возраста, то в пересчёте на земной возраст мне стукнуло шестнадцать. Согласно своду правил, действовавших на межзвёздном ковчеге, сегодня я стала совершеннолетней, и могла претендовать на получение водительских прав. Без них на Фаворе сложно. В силу небольших размеров колонии, пассажирских маршрутов между главным поселением и субурбиями не организовано, разве что под заказ, на большую компанию. Так что все передвижения от объекта к объекту поселенцы осуществляют самостоятельно.

По воздуху, естественно. Потому что дорог, в обычном смысле, на Фаворе просто нет.

Если быть точной, несколько бетонных лент всё же разрезают, как шрамы, поверхность планеты. Они ведут от рудников, где добывают сырьё, к местам переработки и производства. Там ползают только неуклюжие, полностью автономные большегрузы; людям там делать нечего: бездушные механические чудища размажут и не заметят. Фавориты – согласна, для самоназвания звучит несколько претенциозно, но так уж устоялось в разговорной речи – по своим делам передвигаются горними путями, стараясь без нужды не попирать ногами и шинами поверхность новой родины. Так что каждый совершеннолетний фаворит стремится, как можно быстрее, получить навыки самостоятельного вождения передвижных воздушных средств.

Получить, чтобы потом, возможно, не воспользоваться этими навыками никогда. Это просто страховка, на случай, если система нейропилотирования вдруг откажет. Формальность, но без неё никуда. Для поколения колонистов, рождённых после высадки, права, в каком-то смысле, заменяют аттестат об образовании. Потому что никакой системы образования, в исконном смысле этого понятия, больше не существует. Зачем между человеком и знаниями нужна прокладка в виде школы или колледжа? Все знания мира и так часть нашего сознания, замысловато закодированная в цифры, связанная в кубиты и вознесённая в серверы на спутниках – облачные хранилища, в прямом смысле этого слова. Теперь вместо начальной школы – вводные занятия, где закладывают базу и дают азы самообучения. А вместо многоступенчатой профессиональной подготовки – курс по профориентированию. Его функции в том, чтобы помочь тебе выбрать подходящее занятие, и на первых порах консультировать по углубленному изучению профильной специализации. Эдакое наставничество, пока ты делаешь первые шаги. Потом всё зависит от тебя. Ты можешь стать ходячей энциклопедией, если хватит терпения, или ограничиться минимумом и применить себя там, где этого хватит. Главное овладеть обязательной для выбранной профессии базой, чтобы в шестнадцать правительство Фавора пристроило тебя в одну из сфер планетарного хозяйства и обеспечило полный пансион.

На Земле, перед отлётом на Фавор, я успела пару лет проходить в классическую школу, и теперь понимаю, что её главное предназначение было не в том, чтобы чему-то меня научить, а в том, чтобы сделать безопасной и удобной для статусных взрослых.

Но это давно позади, где-то в прошлом, в восьмидесяти пяти полётных и трех фаворских годах. Здесь всё по-другому, и мне это по душе.

Пожалуй, про свою семью я расскажу позже, чтобы вы не устали. Тем более, моя нейрооптика засекла блестящую мушку, летящую вдоль склона. Где-то в вышине над колонией, в аэростатах, обеспечивающих коммуникацию, проснулись обслуживающие мой персональный интерфейс алгоритмы. Они обработали изображение и приблизили объект так близко, словно в моём зрачке встроен бинокль.

Так и есть, больше некому – это мой инструктор. Явился – не запылился. Хоть бы предупредил, что задерживается. Невежа. Нет ему прощения! Хотя, если он высокий подтянутый шатен с интересным носом, то я пощажу его. Может быть.

Подобрать слова, живописующие инструктору всё, что я думаю о его опоздании, я не успела. Все мстительные мысли моментально выветрились из головы. Блестящая мушка вдруг клюнула носом и стала заваливаться вбок, рискуя разбиться о скалы. Судорожно вдохнув, я попыталась максимально приблизить изображение падающего аэрокара, но кувыркающийся корпус никак не получалось поймать в фокус. Я ждала неминуемой катастрофы, но в нескольких метрах от каменного гребня, похожего на хрящи в хвосте стегозавра, машина вдруг выровнялась, набрала высоту, и пару раз вильнув стабилизатором, устремилась в мою сторону.

Обошлось.

В считанные секунды мушка выросла в размерах и превратилась в сплюснутую каплю. Аппарат облетел меня по дуге в триста градусов и зашёл со стороны светила, так что, наблюдая за ним, я едва не ослепла. Словно насладившись произведённым эффектом, инструктор, наконец, повесил аэрокар почти над моей головой и стал вертикально снижаться. Я не собиралась двигаться с места, и он, нехотя, всё же сдал в сторону, чтобы не задеть меня. Горячие струи, вырвавшиеся из отверстий внизу корпуса, ударили мне в ноздри пылью и разогретой смазкой. Двигатели остановились; гул винтов, скрытых под обшивкой, стих.

Дверца отъехала вверх. Инструктор улыбнулся и приветливо помахал мне рукой. Всё, как я заказывала – шатен, нос с горбинкой, лет тридцать с небольшим, правда, на первый взгляд, щупловат. Наверняка тоже из второй смены, так что номинально мы ровесники, просто я проспала на шестнадцать земных лет дольше.

Да, я выгляжу младше, но только внешне. Я уверена, что частичка моего сознания продолжала бодрствовать даже в самом глубоком стазисе; я помню это ощущение существования без событий, поэтому мой мозг иногда работает так, будто он побывал в вечности, а потом вернулся обратно в обычный мир.

В общем, никому из второй смены я не позволяю попрекать меня моей юностью. Вздумай инструктор пошутить на эту тему – ему тоже достанется, хоть он и смазливый красавчик.

Впрочем, если в его отношении у меня и были в тот момент какие-то романтические мысли, то после едва не случившейся катастрофы они оказались вытеснены куда-то на задворки сознания. Всё, что меня занимало в тот момент – не выдать, как я напугана.

Инструктор вальяжно спрыгнул на землю. Надеюсь, вас не коробит, когда я говорю «на землю»? Да, на самом деле Земля находится в шестнадцати световых годах от Фавора и его звезды класса G2, которая тоже, заметьте, источает вовсе не солнечный свет, а люминарный, потому что саму звезду, неожиданно открытую за плотным облаком космической пыли, назвали Люминаром. Но привычка – есть привычка, и из обихода не вытравить ни «землю», ни «солнце», хотя ни того, ни другого в нашей жизни больше нет. Зато есть Апориптон[1][1], это не спутник, а очень близкая к Фавору планета земного типа. Говорят, по прилёту в систему Люминара именно на Апориптон и собирались сначала высаживаться, но потом отвергли этот вариант и выбрали Фавор – вот соседняя планета и удостоилась своего странного названия. Крупную белую жемчужину Апориптона – она намного крупнее, чем любая звезда – видно на небосклоне большую часть года.

– Свет Фавору! – поздоровался инструктор. – Лаконда Шеор? Можете присаживаться на водительское место. Сегодня на тестировании я буду вас страховать. Уверен, вы продемонстрируете блестящие навыки ручного управления, на случай аварийной ситуации. Меня зовут Эрль. Эрль Жард. Вообще, я не инструктор, я работаю в спасательной службе. На тестирование меня приглашают, когда все инструкторы заняты.

Виделись ли мы раньше? Не уверена. Вряд ли. Вам может показаться странным, что жители колонии, которая, по сути, представляет собой не самый большой городок, могут друг друга не знать в лицо. На самом деле ничего странного. Фавориты предпочитают жить уединённо, заниматься своими делами и поменьше коммуницировать друг с другом вживую. Долгое вынужденное существование на ковчеге в условиях скученности и закрытого пространства нанесло психике первой и второй смены травму, и она ещё не скоро будет изжита, если вообще будет. Ну а те, кто родился уже здесь, просто переняли наши повадки.

– Мир Фавору, – небрежно бросила я, выждав. – Приятно познакомиться, Эрль. Но я, пожалуй, перенесу тест на другой день. В эту душегубку вы не сможете меня затащить даже силой. Она наверно неисправная или бракованная. Как вы вообще можете так спокойно говорить, как будто… как будто ничего не случилось! Вы хоть в порядке?

– А что со мной не так? – казалось, искренне удивился Эрль Жард.

– Вы только что чуть не погибли!

– С чего вы взяли? Ах, вы наверно решили, что кар вышел из строя… Я не подумал, как вы воспримете мой манёвр. Просто на склоне, над верхушками деревьев, я увидел парящего вегета, и рванул к нему, чтобы снять поближе.

Серьёзно? Сфотографировать вегета? Да я чуть от разрыва сердца не померла, а он, оказывается, устроил фотоохоту! Спору нет, встретить вегета – событие вдохновляющее. Впервые столкнувшись с этими созданиями, колонисты были очарованы. Вегеты казались им почти разумными, едва не волшебными. Я слышала, что возник настоящий тайный культ вегетов, с ритуалами поклонения и попытками вступить с ними в контакт. Но вся эта любовь до сих пор безответна. Дело в том, что вегеты, несмотря на их феноменальную способность наводить психоактивные переживания – всего лишь продвинутые растения.

Да, уместным будет сразу сказать, что на Фаворе местная жизнь представлена только разнообразным растительным миром и простейшими. Здесь нет ни рыб, ни зверей, ни насекомых, ни хищников, ни травоядных. Звуки здешнего леса – это щебет деревьев и трав, да вздохи цветов, над которыми величественно парят вегеты. Встреча с ними впечатляет. Их можно сравнить с задумчивыми зелёными птицами феникс из древних мифов. Адепты их культа уверены, что вегеты разумны. А специалисты пренебрежительно утверждают, что этот вид – что-то вроде местного перекати-поля.

– Ну и как?

– Что – как?

– Успели снять вегета?

– Не успел, – вздохнул Эрль Жард. – Он упорхнул под своды зелёного лабиринта. Простите меня, Лаконда. Я не должен был пугать вас. Теперь вы, возможно, долго будете бояться аварий…

Ну как можно говорить таким обезоруживающим баритоном! Я оттаяла.

– Ладно, – сказала я, устраиваясь на водительском кресле. – Давайте приступим, а то у меня сегодня день рождения, и я хочу освободиться пораньше.

Показать ему, что я действительно боюсь? Ха, как бы не так! Плохо ты, Эрль Жард, думаешь про Лаки Шеор. Трусить – это точно не про меня.

– С днём рождения! – расцвёл он. – Может тогда и правда в другой…

– Я готова.

Он похлопал в ладоши и одобрительно отозвался о моей решимости.

– Знаете, а ведь не все после этого представления соглашаются, – сказал он, пряча усмешку. – Некоторые просят ещё месяц на самостоятельную подготовку. Вы смелая.

Представления? Так никакого вегета не было, это просто фокусы, чтобы продемонстрировать мне важность владения навыками ручного управления? Нет, вот так со мной поступать точно не нужно. Я готова простить многое, но не глупую клоунаду.

– Трогайте, – сказала я, словно он был кучером кареты.

– Нет-нет, я сегодня на скамейке запасных, – возразил он. – Вы на водительском – вам и управлять нашей, как вы изволили выразиться, душегубкой.

Ну, я и «взлетела». Попыталась. Ноги почувствовали мелкую вибрацию, двигатели недовольно замычали, но машина не тронулась с места. Ну конечно, после пережитого все тренировки выветрились из головы.

– Не волнуйтесь, – снисходительно сказал Эрль. Он наблюдал за моими потугами, подперев голову ладонью и фривольно откинувшись на сидении. – Я рядом.

Я хотела было лезть в сеть за мануалом, но горячая волна недовольства собой остановила меня. Серьёзно? Вот так сразу сдаться? Да что сложного управлять этой колымагой, это ж плёвое дело!

– Вы левша? – неожиданно уточнил Эрль. Я кивнула.

– Вот оно что.

С этими словами он надавил на джойстик, утопил его в паз под панелью управления и передвинул влево. Щелчок – и тот зафиксировался в новом положении. Ещё щелчок – и панель с кнопками пропала с левой стороны джойстика и выпятилась с правой.

– Левше так гораздо удобнее, – сказал он.

Так вот, почему у меня не получалось!

В реальности, водить настоящий аэрокар не сложнее, чем имитатор в детском аттракционе. Ты тянешь рычаг вертикального управления на себя – и машина набирает высоту, толкаешь от себя – она снижается. Скорость регулируешь кнопками на этом же рычаге. Глубина нажатия регулирует подачу мощности на двигатели. Первая кнопка, под указательным пальцем – для старта. Зажимаешь её, тянешь рычаг и отрываешься от земли, Потом давишь на вторую, под средним пальцем, она для разгона. Третья кнопка под указательным и мизинцем – это когда набрала высоту, и на радаре никаких ограничений – то есть можно выжимать из тачки всё, на что она способна. Штурвалом плавно подруливаешь направление.

Сбрасывать скорость нужно, расслабив все пальцы, кроме указательного – чтобы мощность не упала до нуля – и аккуратно работая большим пальцем. Кнопка под ним активирует реверсную тягу, для торможения. Не рекомендуется делать это на большой высоте – можно потерять управление и разбиться. Полностью тормозишь только почти над местом посадки. Для посадки зажимаешь указательный и большой пальцы, аккуратно отводя рычаг управления от себя. По умолчанию, колёса заведены в специальную нишу под корпусом, но если промазала с точкой приземления, можно их выпустить и немного проехать до нужного места.

Вот и вся наука. Проще некуда, правда же? Особенно если всё это выполняет вместо тебя – и куда качественнее выполняет! – нейропилот.

Когда все эти детали всплыли в памяти, я успокоилась и повторила процедуру старта. Машина, почему-то, упорно отказывалась взлетать.

– С ручника снимите, – зевнул Эрль Жард. На его лице не было ни раздражения, ни разочарования – я догадалась, что он не видит ничего нового, все новички ведут себя одинаково, и ему скучно их за это попрекать.

Точно! Проклятье, как я могла забыть первый шаг!

Сгорая от стыда, я, наконец, стронула кар с места. Мы стали подниматься – неровно, толчками, с небольшим креном в стороны. Выверять точность и амплитуду движений на настоящих элементах управления оказалось куда сложнее, чем на их цифровых имитациях.

Краем глаза я заметила, как инструктор несколько нервно положил руку на боковой поручень. Не боись, парень, дай мне пять минут приноровиться, и я покажу тебе высший пилотаж от Лаки Шеор!

Когда под нами было метров пятьдесят, Эрль Жард встрепенулся и стал раздавать указания:

– Вы хотите на орбиту попасть? Мы набрали достаточно вертикали, дайте теперь горизонтальное движение. Держите курс по центру лагуны.

Я поднажала. Волнения почти не было. Сердце билось чуть учащённо, но ровно и сильно. На небе ни облачка, Люминар жарит нещадно. Я зафиксировала штурвал, перехватила джойстик правой рукой и вручную приоткрыла окно. Ветер, словно пятернёй, схватил мои пряди и растрепал в разные стороны.

– Благой Сеятель! – вырвалось у меня. Насколько же управлять полётом круче, чем безучастно торчать в сети, пока алгоритмы делают всё за тебя! Небо не для того, чтобы в нём скучать.

Океан простёрся перед нами, расползаясь кляксами лазоревых, бирюзовых и аквамариновых пятен. Я вобрала его свежий запах полной грудью и почувствовала, что счастлива. Мне захотелось поделиться этим ощущением, и я бросила взгляд на Эрля. Он наблюдал за моим лицом и улыбался.

– Всё-таки ваше поколение, третья смена, отличаетесь от нас, – сказал он. – Вы беззаботнее, что ли. Принимаете, что этот мир ваш, как само собой разумеющееся. А для нас Земля и ковчег – это всё ещё большая часть жизни. Сложно перестать чувствовать себя здесь чужаками.

– А почему вы решили, что я из третьей смены? – хмыкнула я.

– Разве я ошибся?

В его баритоне повеяло сквозняком неловкости.

– Я из второй смены. Хорошо помню Землю. Мне было почти восемь, когда наша партия стартовала к ковчегу. Я застала стыковку, начало разгона, процедуру первого погружения в стазис.

Нужно, наверное, пояснить, что мы имеем в виду. Первая смена – это часть экипажа, которая бодрствовала до тех пор, пока ковчег разгонялся. К ней, например, относятся мои бабушка, дед и покойные родители. Мы уснули сразу, а они погрузились в стазис только после того, как ковчег завершил все гравитационные манёвры, покинул Солнечную систему и набрал скорость в три десятых от световой. Они провели полную проверку и обслуживание всего грузового и пассажирского «состава», получившего мелкие механические повреждения, и только потом, когда убедились, что полёт проходит штатно, уснули в гибернации.

Фаза разгона длилась шесть лет. Через сорок лет после погружения в стазис, мой отец, инженер-системотехник, был в числе тех, кого нейропилот ковчега пробудил для устранения серьёзных неполадок в стазисном хранилище. Им потребовалось несколько месяцев, чтобы всё починить. Обстоятельства, связанные с этим инцидентом, до сих пор засекречены. Это тёмная история, от деда я знаю только то, что в какой-то момент бригаде чуть ли не вручную приходилось менять стазисные компоненты в контуре жизнеобеспечения и обновлять фильтры. А обслужить почти шестьсот саркофагов, даже работая по шестнадцать часов в смену, очень непросто. Но и разбудить для работы больше людей тоже было нельзя – запас автономности рассчитывался очень скупо. На ковчег старались загрузить как можно больше полезной нагрузки, в основном сборные производственные модули, оборудование, компоненты для энергосистем, которые понадобятся колонистам в новом мире. Так что лишних пищевых брикетов просто не захватили. Миссия была на грани провала. Если бы не удалось починить стазисный контур, до Фавора, возможно, могли бы добраться только несколько истощённых глубоких стариков, которые не сумели бы ни организовать высадку, ни дать жизнь третьей смене – эмбриональному резерву, который расконсервировали и вырастили уже после основания колонии. Сейчас им от четырнадцати до шестнадцати с небольшим. Фавор – планета молодых. В третьей смене почти шесть тысяч человек, и хотя меня с ними легко спутать, я к этой толпе не принадлежу. Мы, земляне и землянки, на Фаворе в меньшинстве.

Официально считается, что часть второй смены погибла из-за разгерметизации одиннадцатого и двенадцатого корпусов ковчега. Неофициально… Я думаю, их просто отключили, чтобы иметь возможность полноценно помочь остальным. Отцу пришлось с этим жить. Возможно, его нет с нами именно из-за того, что эти воспоминания разрушили его душу.

Итак, повторюсь, вторая смена – это я, Горевия, Эрль и другие участники миссии, которых доставили на ковчег ещё детьми и подростками. Расчёт был на то, что жизненные ресурсы молодого организма помогут справиться с негативным воздействием космического перелёта. Расчёт оправдался. В большинстве случаев…

– Не припомню, чтобы встречался с вами.

– Не мудрено. После начала торможения, я была в числе тех, кого оставили в гибернации.

– Вас наказали?

– Ха, разве что космос. Он действительно обошелся снами жестоко. Со мной и старшей сестрой Горевией. У нас обнаружилась патология, из-за которой в полёте наша нервная система стала атрофироваться.

– Сочувствую. Я слышал, что большинство повторно гибернированных погибли.

– Это так. Но я выжила. Меня поставили на ноги. А вот у сестры процесс оказался необратим. Она прикована к постели и лишена телесных ощущений. Хорошо хоть получилось подключить её мозг напрямую к сети, так что она не слишком страдает. Днями напролёт режется в игры или смотрит что-нибудь.

– Кошмар. Не повезло.

Мама входила в группу дежурных – пробуждённых из первой смены, которые инспектировали состояние второй смены перед побудкой. Среди нашей партии у многих были такие же патологии, как у Горевии. Их подвергли пассивной эвтаназии. Не знаю, как ей удалось спасти таких задохликов, как мы с сестрой. На что пришлось пойти. Эх, жаль, что теперь у неё не спросишь…

– Да. Никто не виноват. Текущий уровень медицины не может с этим справиться. Операционный интеллект смоделировал нужную формулу лекарств, но пока не получается их синтезировать.

Эрль помрачнел, и я решила перевести тему, повернулась к нему и сгенерировала улыбку:

– А вы, значит, спасатель? Много кого спасли?

Он открыл, было, рот для ответа, но сказать ничего не успел. Его лицо исказила гримаса удивления, он схватился за штурвал и рванул его в сторону. Машину крутануло вокруг оси, она накренилась почти под девяносто градусов, и меня, несмотря на ремни безопасности, прижало к Эрлю.

– Ты чего творишь? – выдавила я, справившись с бунтующим желудком, и отстранилась от инструктора. После второго приступа паники, пережитого за столь короткий отрезок времени, мне стало совершенно ясно, что пора переходить на «ты».

Он смотрел через плечо, продолжая манипулировать джойстиком. Положение кара выровнялось.

– Благой Сеятель уберёг, – пробормотал он. – Ты везучая. Не понимаю, что с навигацией…

Ох, не люблю я таких признаний от людей, которые отвечают за мою безопасность.

– В смысле?

– В том смысле, что кто-то в нас только что чуть не врезался! А датчик предотвращения столкновений был нем, как мёртвый вегет!

– Оу. Почему?

– Без понятия! Весь воздушный парк оснащён датчиками фаворотрекинга, которые обмениваются данными через навигационный центр. Если два транспортных средства в воздухе опасно сближаются, алгоритмы нейропилотов разводят их в стороны, немного меняя маршрут. А если полёт в ручном режиме, должен орать предупреждающий сигнал. А его не было.

– Хвала Сеятелю…

– Хвала мне, что я заметил встречный кар и успел вовремя среагировать. Ты спрашивала, скольких я спас… Вот, как минимум тебя. И того остолопа, который в нас метил!

– Спасибо, Эрль!

– Это тебе подарок на день рождения.

Он помолчал минуту, лихорадочно размышляя, а затем скомандовал:

– Дело нечисто. Не хочу рисковать, прекращаем тест.

– Почему?

– Положим, у нас вышла из строя система оповещения. Но что стало с машиной, которая в нас чуть не врезалась? Думаешь, совпадение?

– Не уверена.

– Вот именно. Синхронные сбои двух нейропилотов – это что-то невероятное.

– Ну да.

– То есть ситуация, которая только что случилась, случиться не могла. Но ты сама свидетель, мы только что чуть не столкнулись. И это очень странно.

– У тебя есть идеи, почему это произошло?

– Даже не знаю. В навигационный центр попал метеорит? На Люминаре произошла мегавспышка, которая сожгла начинку спутников? Честно, не хочется даже думать о таком. За всё время существования колонии такой сбой происходит впервые. Разворачивайся.

Я не знала, что на это сказать, поэтому просто послушалась и стала выполнять манёвр разворота. Получилось неидеально, но сносно.

– Садиться на той же площадке?

Эрль призадумался на минуту.

– Нет. Нужно выяснить, почему барахлит навигационная система, и датчик столкновений. Отключай ручное управление, у меня по умолчанию выставлен маршрут в гараж. Сделаю диагностику. Ты где живёшь, в центре?

– Нет, в Немом ущелье, это за восточной промзоной.

– Ого, далековато. Ладно, в честь дня рождения подброшу тебя. Открывай панель управления, вводи новый пункт назначения.

Мимическим жестом я вызвала контактную консоль. Как только виртуальная рука визуализировалась, я потянулась ею к панели управления аэрокаром, и через миг из неё навстречу протянулась такая же открытая ладонь. После «прикосновения» я вошла в интерфейс аэрокара, быстро отыскала на рельефной карте колонии свой адрес и выбрала его. Нейропилот, как мне показалось, почти с облегчением принял бразды правления. Толчки и крен прекратились, машина плавно и ровно устремилась на восток. Благой Сеятель, как же я пока отвратительно вожу…

– Когда пересдача? – спросила я, стараясь не выдать досаду.

– Да будет тебе зачёт. Что ж я, чудовище какое-то, в день рождения делать такую подлянку.

– Серьёзно? Здорово! Спасибо!

Мне захотелось поблагодарить Эрля Жарда, как-то менее формально, но я сдержалась. Самообладание и ещё раз самообладание. Не стоит раздавать проявления симпатии без веского повода; мужчины неадекватно их воспринимают. Впрочем, если он проявит инициативу… Сейчас об этом думать преждевременно.

– Не стоит благодарности. Ты очень неплохо справилась, для первого раза. Но сама, пожалуй, потренируйся ещё. Лучше над лагуной.

– Честное колонистское! Обещаю.

Установилась неловкая пауза. Я физически ощутила, как Эрль Жард набирается решимости, чтобы предложить встречу, но этого так и не случилось. Вместо этого он с тревогой в голосе спросил:

– А какой адрес ты вбила?

– Немое ущелье, вилла семьи Шеоров.

– Уверена?

– Да, а что?

– Разве ты не видишь? Мы летим не в ущелье, а за хребет Подкову.

– Ой, правда. Но я точно ввела этот адрес…

Со вздохом Эрль активировал свою контактную консоль, попытался подключиться к панели управления и чертыхнулся.

– Какого… – начал он, но не успел договорить, потому что машина стала терять высоту.

Я закатила глаза. Нет, ну хватит уже этих дешёвых фокусов. Этим моего расположения не добиться. Достаточно быть приличным и хоть немного приятным человеком, не обязательно каждый раз устраивать спектакль, чтобы пощекотать мои нервы.

Однако он и не думал прекращать.

– Лаконда, веди вручную! Нейропилот сошёл с ума!

Ой, да ладно.

Не добившись моей реакции, Эрль Жард потянулся рукой к джойстику, но нас резко стало закручивать влево, и его отбросило на дверь кабины.

– Это не шутка! – прокричал он, борясь с центробежной силой.

Его лицо исказил такой неподдельный страх, что я решила ему подыграть, быстро активировала контактную консоль и как вилкой вонзилась её образом в панель управления.

Ничего не произошло. В домике пусто. Нейропилот куда-то отлучился по делам. Дело рук Эрля? Но как он это устроил?

Аэрокар стремительно вращался; ещё миг и сорвётся в штопор. Чёрт с тобой, Эрль Жард. У тебя нет шансов, и никогда больше не будет, клянусь.

Я потянула джойстик на себя, стараясь выполнить манёвр максимально плавно. Штурвалом стала выправлять положение по горизонтальной оси, стараясь остановить бесконтрольное вращение. Слишком резко! Мы вышли из пике, но теперь нос тачки подбросило вверх. От страха я не отпускала рукоять, и траектория кара стала стремительно замыкаться в бублик.

– Хватит изображать Нестерова! – просипел Эрль. – Ты из этой мёртвой петли не вырулишь! Уходи в горизонталь.

Я послушалась и снова постаралась штурвалом вернуть машине стабильный курс. Удалось лишь отчасти: вместо кувырка «бубликом» мы сделали петлю под углом сорок пять градусов к земле, и продолжали набирать высоту.

– Выравнивай! Держи одинаковую высоту! – донеслось до меня вместе с волной неприятного кислого запаха. Бросив беглый взгляд на Эрля, я увидела, что его стошнило прямо на куртку. Мне почему-то стало смешно, и я не смогла сдержаться. Так-то, шутник, сам пострадал от своей глупой инсценировки.

– Осторожно, зацепишь!

И верно: теперь мы неслись параллельно уровню океана, но на нас стремительно надвигался один из пиков хребта Подковы. К счастью, я почти успокоилась и уверенно вернулась к набору высоты. Мне не хотелось снова выполнять фигуры высшего пилотажа, поэтому я старалась не задирать нос слишком резко. Казалось, расстояния для плавного подъёма должно хватить, но скорость оказалась слишком высокой, и я поняла, что набрать нужную высоту не успеваю.

Сейчас мы врежемся в зелёный океан крон, как небесный ледокол.

Едва не выломав крепление, я выжала из джойстика всё возможное, но этого оказалось мало. Хруст, скрежет, стон металла – верхушки деревьев пропороли днище и размочалили силовые установки и винты. От удара нас швырнуло куда-то вверх и в сторону.

– Катапультируйся! – рявкнул Эрль и треснул ногой по педали, спрятанной под креслом. Верх кабины молниеносно раскрылся, сиденье с Эрлем Жардом отстрелило и унесло.

Я успела понять, что аэрокар, вращающийся вокруг своей оси, падает, и поняла, что шутка, если это была она, зашла слишком далеко. Совершенно не было похоже, что мой горе-инструктор контролирует ситуацию.

Мне ничего не оставалось, как повторять за ним. Я топнула ногой, но ничего не произошло. Видимо не попала на педаль, или нажала не слишком сильно и пломба не сломалась.

– Давай же! – вскрикнула я, словно во сне наблюдая, как машина проваливается между вековых стволов.

Из живота как будто разом откачали весь воздух. Я судорожно вдохнула, схватилась за край сиденья и поняла, что катапультирование произошло. Парашютный лифт выбросило из гибнущей машины. В спинке сидения был спрятан механизм, раскрывающий штангу с крошечным, с голову, движком и похожим на гигантскую ромашку несущим винтом. Периодически потряхивая, устройство спускалось вдоль южного склона хребта Подковы. Запас хода у лифта небольшой, только чтобы плавно доставить эвакуированного пассажира вниз. С чем лифт успешно и справился.

Сиденье мягко шлёпнулось на поляну. Сонные кусты шарахнулись в разные стороны, чтобы их не задело, травы недовольно зашелестели. Взволнованные деревья стали ритмично покачиваться. По стволу того зелёного великана, которому парашютный лифт снёс клочок кроны, побежали вялые судороги.

– Простите… – услышала я свой шёпот. – Я не нарочно.

Не знаю, были ли приняты во внимание мои извинения. Нервные жалобы леса постепенно стихли, и воцарилась обычная для здешних джунглей тишина.

Никогда раньше я не забиралась в эту сторону так далеко. Мы с дедом летали в производственный сектор и в аграрную зону, уносились вдоль берега далеко на запад, где наросты псевдокоралловых рифов ветвятся, поднимаясь из подводных впадин, и тугими косами ведут в Дымную котловину. С подругами мы отдыхали на Беззаботных островах, ближайшему к центральному поселению архипелагу, с белоснежными песками пляжей и дружелюбными тенистыми рощами папоротникообразных побегов. Однажды дед со своими старыми корабельными дружками, как он называет партнёров по своему нелегальному хобби, даже взял меня с собой и мы бродили с ними по неспокойным полям живой лавы, которая постоянно изливается из благоухающего, словно сандал, траппового разлома за самыми отдалёнными восточными рудниками. Верхний слой разлива быстро остывает, но остается мягким и упругим, «словно ты ступаешь по болотным кочкам», как выразился дед. Можно спиной лечь в эту согревающую пористую массу, принимающую форму тела, и безмятежно расслабиться, наблюдая за игрой разноцветных паров, вьющихся из сердцевины разлома. А можно бродить по остывшим пластам и собирать диковинные самоцветы, рождённые в подземном природном тигле.

Во всех местах, которые я перечислила, безопасно. Но не за хребтом. Нет, деревья могут побурчать, поволноваться, но они безобидны – ведь это всего лишь растения. Здесь нет ни хищников, ни других животных, глупо бояться разбойников или непогоды, которая может причинить маломальские неприятности. Нет, фавориты не суются без нужды за хребет совсем по иной причине. Потому что в долине прямо за ним находится то, что причиняет нам боль и горечь.

Там лежит ковчег, рухнувший с орбиты почти сразу после окончания высадки. Последний технологический рывок человечества, без которого мы никогда не достигли бы Фавора. Последняя надежда Земли, которая теперь отравляет нашу новую родину своими останками.

– Эрль! – прокричала я, сложив ладони у рта. Потом повернулась в другую сторону и крикнула ещё громче.

Никто не откликнулся. Кто знает, сколько метров, а может и километров между той точкой, где он катапультировался, и той, где оказалась я. А может, он неудачно приземлился и ему нужна помощь?

На ходу сочиняя речь, которую я толкну деду, объясняя, во что вляпалась, я подмигнула, запрашивая выход в сеть. Но внутренний экран был мёртв. Я отбила запрос и попыталась подключиться снова, но на панели визуализации, открывавшейся перед моим внутренним взором, были только разводы цифровых помех, напоминающих стекающие по стеклу капли разноцветного конденсата.

Кажется, я вне зоны покрытия сети. Вызвать никого не получится. Я здесь одна. И чтобы не получить опасную дозу, мне нужно торопиться в обратный путь, через хребет, в лагуну-амфитеатр, на берегу которой расположено центральное поселение. Нужно развернуться и подниматься вверх по склону, пока не вернусь в зону доступа ближайшего аэростата связи. Когда сеть оживёт, вызову деда… Нет, лучше спасателей. Деда лучше зря не дёргать.

Пора.

Я бросила прощальный взгляд через плечо: раз уж меня занесло в такую даль, напоследок хоть увижу своими глазами останки ковчега. Я знала, что там. Пассажирские корпуса, лежащие на склоне хребта, как перекрученная вязанка сарделек. Стопка нагромождённых друг на друга циклопических «блинов», как будто кто-то небрежно сбросил там отягощение с колоссальной штанги. Блины – это грузовые корпуса, которые пострадали больше, чем отсеки перевозившие колонистов. В них ещё на орбите случился пожар, который не смогли погасить автоматические системы пожаротушения.

Что его вызвало? Официально – техническая случайность. По распространённой теории заговора – сознательная диверсия. Какая теперь разница…

Если бросить взгляд ещё дальше, то где-то на пределе видимости, во многих часах пути от места последнего упокоения ковчега, можно разглядеть его остывшее сердце. Едва различимые в зелёной дымке, лежат на дне долины космический буксир, силовая установка и покорёженный, похожий на многокамерные соты, порожний резервуар с остатками рабочего тела.

Я много раз изучала снимки ковчега, сделанные с воздуха, и ожидала увидеть знакомые очертания в ржаво-коричневых и грязно-серых тонах. Однако взгляду открылась только холмистая, полностью заросшая возвышенность, напоминающая очертания размытого приливом песочного замка. Лес стыдливо спрятал следы катастрофы живой ширмой.

Краем глаза я уловила поблизости какое-то движение и обернулась, в надежде, что это Эрль Жард. Увы, это было нечто невесомое